Неточные совпадения
Из переулка поворачивал на
такой же,
как и наша, косматой лошаденке странный экипаж. Действительно, какая-то гитара на колесах. А впереди — сиденье для кучера. На
этой «гитаре» ехали купчиха в салопе с куньим воротником, лицом и ногами в левую сторону, и чиновник в фуражке с кокардой, с портфелем, повернутый весь в правую сторону, к нам лицом.
Это всегда какой-нибудь «пройди свет» из отставных солдат или крестьян, но всегда с «чистым» паспортом,
так как иначе нельзя получить право быть съемщиком квартиры.
Врачом полицейским был
такой же,
как Ольга Петровна, благодетель хитровской рвани, описанный портретно в рассказе А. П. Чехова «Попрыгунья», — Д. П. Кувшинников, нарочно избравший себе
этот участок, чтобы служить бедноте.
«Иваны», являясь с награбленным имуществом, с огромными узлами, а иногда с возом разного скарба на отбитой у проезжего лошади, дожидались утра и тащили добычу в лавочки Старой и Новой площади, открывавшиеся с рассветом. Ночью к
этим лавочкам подойти было нельзя,
так как они охранялись огромными цепными собаками. И целые возы пропадали бесследно в
этих лавочках, пристроенных к стене, где имелись
такие тайники, которых в темных подвалах и отыскать было нельзя.
Летом с пяти, а зимой с семи часов вся квартира на ногах. Закусив наскоро, хозяйки и жильцы, перекидывая на руку вороха разного барахла и сунув за пазуху туго набитый кошелек, грязные и оборванные, бегут на толкучку, на промысел.
Это съемщики квартир, которые сами работают с утра до ночи. И жильцы у них
такие же. Даже детишки вместе со старшими бегут на улицу и торгуют спичками и папиросами без бандеролей, тут же сфабрикованными черт знает из
какого табака.
Эти съемщицы тоже торгуют хламьем, но они выходят позже на толкучку,
так как к вечеру обязательно напиваются пьяные со своими сожителями…
Мы долго шли, местами погружаясь в глубокую тину или невылазную, зловонную жидкую грязь, местами наклоняясь,
так как заносы грязи были настолько высоки, что невозможно было идти прямо, — приходилось нагибаться, и все же при
этом я доставал головой и плечами свод.
Ночь была непроглядная. Нигде ни одного фонаря,
так как по думскому календарю в те ночи, когда должна светить луна, уличного освещения не полагалось, а
эта ночь по календарю считалась лунной. А тут еще вдобавок туман. Он клубился над кустами, висел на деревьях, казавшихся от
этого серыми призраками.
— Персидская ромашка! О нет, вы не шутите,
это в жизни вещь великая. Не будь ее на свете — не был бы я
таким,
каким вы меня видите, а мой патрон не состоял бы в членах Общества драматических писателей и не получал бы тысячи авторского гонорара, а «Собачий зал»… Вы знаете, что
такое «Собачий зал»?..
— Да очень просто: сделать нужно
так, чтобы пьеса осталась та же самая, но чтобы и автор и переводчик не узнали ее. Я бы
это сам сделал, да времени нет…
Как эту сделаете, я сейчас же другую дам.
В Богословском (Петровском) переулке с 1883 года открылся театр Корша. С девяти вечера отовсюду поодиночке начинали съезжаться извозчики, становились в линию по обеим сторонам переулка, а не успевшие занять место вытягивались вдоль улицы по правой ее стороне,
так как левая была занята лихачами и парными «голубчиками», платившими городу за
эту биржу крупные суммы. «Ваньки», желтоглазые погонялки —
эти извозчики низших классов, а также кашники, приезжавшие в столицу только на зиму, платили «халтуру» полиции.
— Ведь
это же Дубровский, пушкинский Дубровский! Только разбойником не был, а вся его жизнь была,
как у Дубровского, — и красавец, и могучий, и талантливый, и судьба его
такая же!
Легче других выбивались на дорогу,
как тогда говорили, «люди в крахмальных воротничках». У
таких заводились знакомства, которые нужно было поддерживать, а для
этого надо было быть хорошо воспитанным и образованным.
Этюды с
этих лисичек и другие классные работы можно было встретить и на Сухаревке, и у продавцов «под воротами». Они попадали туда после просмотра их профессорами на отчетных закрытых выставках,
так как их было девать некуда, а на ученические выставки классные работы не принимались,
как бы хороши они ни были. За гроши продавали их ученики кому попало, а встречались иногда среди школьных этюдов вещи прекрасные.
Еще в семи — и восьмидесятых годах он был
таким же,
как и прежде, а то, пожалуй, и хуже, потому что за двадцать лет грязь еще больше пропитала пол и стены, а газовые рожки за
это время насквозь прокоптили потолки, значительно осевшие и потрескавшиеся, особенно в подземном ходе из общего огромного зала от входа с Цветного бульвара до выхода на Грачевку.
И сразу успех неслыханный. Дворянство
так и хлынуло в новый французский ресторан, где, кроме общих зал и кабинетов, был белый колонный зал, в котором можно было заказывать
такие же обеды,
какие делал Оливье в особняках у вельмож. На
эти обеды также выписывались деликатесы из-за границы и лучшие вина с удостоверением, что
этот коньяк из подвалов дворца Людовика XVI, и с надписью «Трианон».
Речь Жадаева попала в газеты, насмешила Москву, и тут принялись за очистку Охотного ряда. Первым делом было приказано иметь во всех лавках кошек. Но кошки и
так были в большинстве лавок.
Это был род спорта — у кого кот толще. Сытые, огромные коты сидели на прилавках, но крысы обращали на них мало внимания. В надворные сараи котов на ночь не пускали после того,
как одного из них в сарае ночью крысы сожрали.
Ловкий Петр Кирилыч первый придумал «художественно» разрезать
такой пирог. В одной руке вилка, в другой ножик; несколько взмахов руки, и в один миг расстегай обращался в десятки тоненьких ломтиков, разбегавшихся от центрального куска печенки к толстым румяным краям пирога, сохранившего свою форму. Пошла
эта мода по всей Москве, но мало кто умел
так «художественно» резать расстегаи,
как Петр Кирилыч, разве только у Тестова — Кузьма да Иван Семеныч.
Это были художники!
Целый день, с раннего утра — грохот по булыжнику. Пронзительно дребезжат извозчичьи пролетки, громыхают ломовые полки, скрипят мужицкие телеги,
так как эта площадь — самое бойкое место, соединяющее через Столешников переулок два района города.
Из года в год актерство помещалось в излюбленных своих гостиницах и меблирашках, где им очищали места содержатели, предупрежденные письмами, хотя в те времена и
это было лишнее: свободных номеров везде было достаточно, а особенно в
таких больших гостиницах,
как «Челыши».
Когда новое помещение для азартной игры освободило большой двухсветный зал, в него были перенесены из верхних столовых ужины в свободные от собраний вечера. Здесь ужинали группами, и каждая имела свой стол. Особым почетом пользовался длинный стол, накрытый на двадцать приборов. Стол
этот назывался «пивным»,
так как пиво было любимым напитком членов стола и на нем ставился бочонок с пивом. Кроме
этого, стол имел еще два названия: «профессорский» и «директорский».
—
Это ничего-с, Александр Михайлыч. Уж
такой прутик,
какого поискать.
За
эту табакерку он заплатил бешеные деньги в Париже, потому что
это была табакерка Наполеона I. Из-за нее,
как рассказывал владелец, Наполеон проиграл Ватерлоо,
так как, нюхая табак, недослышал доклада адъютанта, перепутал направления и двинул кавалерию по пересеченной местности, а пехоту — по равнине.
Как это выступление,
так и ряд последующих протестов, выражавшихся в неорганизованных вспышках, оставались в стенах университета. Их подавляли арестами и высылками, о которых большинство москвичей и не знало,
так как в газетах было строго запрещено писать об
этом.
Никогда не были
так шумны московские улицы,
как ежегодно в
этот день. Толпы студентов до поздней ночи ходили по Москве с песнями, ездили, обнявшись, втроем и вчетвером на одном извозчике и горланили. Недаром во всех песенках рифмуется: «спьяна» и «Татьяна»!
Это был беззаботно-шумный, гулящий день. И полиция, —
такие она имела расчеты и указания свыше, — в
этот день студентов не арестовывала. Шпикам тоже было приказано не попадаться на глаза студентам.
Такая вывеска бывала обыкновенно над входом, а по его сторонам обычно красовались две большие длинные картины, показывавшие,
как это производится.
— Первое —
это надо Сандуновские бани сделать
такими,
каких Москва еще не видела и не увидит. Вместо развалюхи построим дворец для бань, сделаем все по последнему слову науки, и чем больше вложим денег, тем больше будем получать доходов, а Хлудовых сведем на нет. О наших банях заговорит печать, и ты — знаменитость!
Сейчас еще жив сапожник Петр Иванович, который хорошо помнит
этого,
как я уже рассказывал, действительно существовавшего углицкого крестьянина Петра Кирилыча,
так как ему сапоги шил. Петр Иванович каждое утро пьет чай в «Обжорке», где собираются старинные половые.
У «Арсентьича» было сытно и «омашнисто».
Так же,
как в знаменитом Егоровском трактире, с той только разницей, что здесь разрешалось курить. В Черкасском переулке в восьмидесятых годах был еще трактир, кажется Пономарева, в доме Карташева. И домика
этого давно нет. Туда ходила порядочная публика.
А над домом по-прежнему носились тучи голубей, потому что и Красовский и его сыновья были
такими же любителями,
как и Шустровы, и у них под крышей также была выстроена голубятня. «Голубятня» —
так звали трактир, и никто его под другим именем не знал, хотя официально он
так не назывался, и в печати появилось
это название только один раз, в московских газетах в 1905 году, в заметке под заглавием: «Арест революционеров в “Голубятне"».
— Ну-к што ж. А ты напиши,
как у Гоголя, только измени малость, по-другому все поставь да поменьше сделай, в листовку. И всякому интересно, что Тарас Бульба, а ни
какой не другой. И всякому лестно будет,
какая, мол,
это новая
такая Бульба! Тут, брат, важно заглавие, а содержание — наплевать, все равно прочтут, коли деньги заплачены. И за контрафакцию не привлекут, и все-таки Бульба — он Бульба и есть, а слова-то другие.
После
этого разговора, действительно, появился «Тарас Бульба» с подписью нового автора,
так как Морозов самовольно поставил фамилию автора, чего тот уж никак не мог ожидать!
Московские улицы к
этому времени уже покрылись булыжными мостовыми, и по ним запрыгали извозчичьи дрожки на высоких рессорах, названные
так потому, что ездоки на них тряслись
как в лихорадке.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый
этот генерал?»
Он
так привык теряться в
этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. //
Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Ей нравится порядок стройный // Олигархических бесед, // И холод гордости спокойной, // И
эта смесь чинов и лет. // Но
это кто в толпе избранной // Стоит безмолвный и туманный? // Для всех он кажется чужим. // Мелькают лица перед ним, //
Как ряд докучных привидений. // Что, сплин иль страждущая спесь // В его лице? Зачем он здесь? // Кто он таков? Ужель Евгений? // Ужели он?..
Так, точно он. // — Давно ли к нам он занесен?
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на
это с особенною,
как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в
это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и
как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было
такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
— Управитель
так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «А! говорят,
так вот ты
как!» И вдруг, с
этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.