Неточные совпадения
Этот последний тратил на нее безумные деньги, почти весь доход с громадных наследственных капиталов,
словом, великодушно предлагал
свое сердце и кошелек, но благоразумно воздерживался от предложения
своей руки, на что в начале она сильно рассчитывала.
С одной стороны она сознавала всю неприглядность, всю мелочность, всю суету такой неутолимой тщеславной жажды, стараясь не признаваться в ней даже самой себе, объясняя
свои поступки, для которых эта жажда была единственным рычагом, иными, более благовидными и даже высокими мотивами, как желание учиться, любовь к ближним и тому подобное, а между тем, с другой, чувствовала, что эта жажда растет, настойчивее и настойчивее требует
своего удовлетворения, и «годы», выражаясь
словами поэта, «проходят, все лучшие годы».
— Добро пожаловать! — раздался старческий голос князя, вставшего со стула, на котором он сидел у ломберного стола, следя за игрой четырех посторонних лиц, поднявших при
словах князя от карт
свои головы, мельком взглянувших на вошедшего и снова углубившихся в игру.
Не столкни ее судьба с Гиршфельдом, быть может она, утомленная и разбитая, и обратила бы
свой взор на него, сказала бы это
слово, стала бы женой и матерью у тихого семейного очага — любимая мечта молодого идеалиста, но здесь, по ее мнению, открывались ей более широкие горизонты.
Княжна, впрочем, ни одним
словом не обмолвилась об этом знакомстве
своему новому другу.
Князь при последних
словах своими добрыми глазами посмотрел на Антона Михайловича, занятого разговором в полголоса с княжной Лидой.
— Особенных достоинств я за собой не вижу, я только исполняю
свой долг, — отвечал он на последние
слова князя Дмитрия.
— Что вы там ни говорите, барон, про
своего Арапа, собака, нет
слов, хорошая, но до моего Артура ей далеко. На вид она у меня не мудреная, по душе скажу, даже и порода не чиста, но ума палата, да не собачьего, сударь вы мой, а человеческого ума. Не собака — золото; только не говорит, а заговорит — профессор. Вы что это, господин ментор, в усы смеетесь, или не верите? — обратился он к Гиршфельду.
— У меня есть на это
свои причины, я их, конечно, объясню тебе. Теперь же поверь мне на
слово, что они основательны.
— Имею на это тоже
свои причины и тоже, конечно, объясню их тебе. Поверь мне теперь тоже на
слово.
Сам Гиршфельд очень хорошо понимал, на что она бьет, и смерть княжны Лиды была для него лишь удачным средством сделать княжну Маргариту наследницей двухсоттысячного капитала, то есть иными
словами, получить этот лакомый куш в
свое уже совершенно безотчетное распоряжение.
Ни одним лишним
словом не обмолвился он в этом
своем чувстве, но она угадала его сердцем.
Он, может быть, сам давно заметил то, что высказал ей сегодня этот злой человек, но ни одним
словом, ни одним жестом не дал понять это, не унизил в ее глазах
своего счастливого соперника, потому только, что он его друг.
Тем временем Иван Павлович в
своем кабинете передавал наскоро в коротких
словах Вознесенскому грустную повесть княжны Лиды, его чувство к ней, не скрыл и последнего, предсмертного, как он назвал, ее поцелуя.
Разговор шел о здоровье Шатова, о перенесенной им болезни. Ни тот, ни другой не коснулись ни единым
словом столь недавнего, страшного для них обоих, прошлого. Только при прощании больной крепко, на сколько хватило силы, пожимая правой рукой руку
своего друга, левой указал ему на висевший над постелью портрет.
Беседа Гиршфельда с княжной Маргаритой продолжалась уже в более миролюбивом духе. Николай Леопольдович сказал ей, чтобы она ни единым
словом не проговорилась княгине о том, что она знает о потере всего
своего состояния, передав ей
свой разговор с Зинаидой Павловной по этому поводу.
Гиршфельд, сбросив
свою дорогую шубу на постель Андрея Матвеевича, в коротких
словах объяснил ему цель
своего посещения и предстоящую ему деятельность по скупке акций лопнувшего банка.
Он остановился перевести дух. Княжна все время смотрела на него в упор
своими большими глазами, горевшими зеленым огнем, то приподнимаясь, то садясь на кровать, но не вымолвила ни
слова. Плакать она перестала.
Одетая в простенькое, темное шерстяное платье, красиво облегавшее ее грациозные формы, ростом выше среднего, с плавными движениями, с хитрым, кошачьим выражением миловидного личика, красоту которого французы весьма метко определяют
словами beauté du Diable, с роскошной косой пепельного цвета, скромно завернутой на затылке, она казалась, сравнительно с взволнованным молодым князем, совершенно спокойной, и
своими большими, смеющимися хитрыми глазами смело встретилась с вопросительным взглядом княгини.
Александра Яковлевна пододвинула к кровати табурет, села и начала
свой рассказ. Она откровенно передала баронессе
свой роман с князем Виктором, умолчав, конечно, о том, что она сама увлекла его, а напротив, изобразив себя жертвой хитросплетенного молодым князем соблазна. Рассказала известные нам сцены с княгиней. Не скрыла и тайны
своего происхождения и сцены у постели умирающего князя Ивана и, наконец, последние
слова его о пакете ео стотысячным наследством, скрытым и присвоенным князем Василием.
— Ты с ума сошла, моя дорогая, чтобы я, зная твое происхождение, зная, наконец, твое воспитание и образование, которым, к
слову сказать, могла бы позавидовать любая из княжен Гариных, чтобы я, повторяю, сделала бы тебя
своей прислугой, почти горничной. Да я всю жизнь не простила бы себе этого! Я ведь не княгиня Зоя — эта бессердечная, ходячая статуя!..
— Видимо, компанейка… — соображал Сакердон, коверкая на
свой лад
слово «компаньонка».
Ольга Петровна в коротких
словах передала Гиршфельду романические приключения молодой девушки. Тот внимательно слушал и вспоминал, что нечто подобное слышал от княгини, но пропустил мимо ушей, занятый осуществлением
своих серьезных планов.
Он, кроме того, любит ее, эту неожиданную мстительницу, одним
словом повергнувшую его к
своим ногам; любить так, как только может он, Гиршфельд, любить женщину, соблазнительную по внешности и вдруг ставшую для него недосягаемой. Эта недосягаемость сразу превратила в нем желание обладать ею в дикую, безумную, нечеловеческую страсть. Он ясно сознавал невозможность заглушить в себе это роковое чувство.
Старик еще долго повествовал о
своем сибирском житье-бытье, но Стеша не слушала. Она внимательно рассматривала подаренную ей рукопись, и хотя не понимала ни
слова, но, казалось, всем существом
своим хотела постигнуть смысл неведомых ей букв.
Несмотря на усвоенный молодым Гариным от
своего друга и руководителя взгляд на женщин, образ соблазненной им девушки, подруги детских игр, из-за слабости характера оставленной им на произвол судьбы, окутанной даже для него полнейшей неизвестностью,
словом — образ Александры Яковлевны нередко мелькал в его воображении и часто заставлял его среди разгара холостой пирушки, при звуках опереточных мотивов, под веселый говор продажных парижанок, поникать красивой головой, чтобы скрыть позорные, с точки зрения окружающих, светлые и чистые, невольно набегавшие на глаза слезы, — слезы угрызения совести.
В коротких
словах передала она ему сцену, виденную ею в детстве у постели
своего умирающего незаконного отца, князя Ивана Гарина.
Последний, несмотря на то, что Виктор не говорил ему ни
слова о
своих отношениях к Александре Яковлевне, был вполне убежден, что у его друга Гиршфельда, со времени пребывания Гарина в Москве, выросли рожки. Это льстило самолюбию учителя: он радовался успехам
своего ученика.
Недоучившись в университете, где рамки программы стесняли, по его
словам, богатырский полет его духа, а рутина преподавания лишь тормозила его на пути приобретения знаний, нужных для человека и «гражданина» — он особенно любил это
слово и всегда подчеркивал его — желающего служить
своему родному народу, Мечев отдался самообразованию и действительно был ходячею энциклопедиею отрывочных и поверхностных, но за то самых разнообразных знаний.
Скажем несколько
слов о друзьях и данниках семейства Боровиковых. За Зинаидой Михайловной последнее время сильно приударял старый комиссионер и адвокат по бракоразводным делам Антон Максимович Милашевич, бросивший, как утверждали, из-за нее на произвол судьбы жену с тремя взрослыми дочерьми, переехавший на отдельную квартиру, все
свое свободное время проводивший у Боровиковых и несший в их дом все
свои заработки, но это было, кажется, лишь платоническое поклонение со стороны сластолюбивого старичка.
«Для тебя, божество мое, принес я все эти жертвы, принесу, если понадобится, еще большие, отдам самую жизнь. Найдешь ли ты, что теперь я хотя частью искупил
свою вину перед тобой, подаришь ли хоть ласковым
словом, когда я явлюсь к тебе, быть может, изгнанный из родной семьи, покинутый всеми, одинокий, бездомный!..»
— Письму я не поверила, — после некоторой паузы снова начала она, — князю Сергию, передавшему мне чужие
слова — тоже, потому что я единственная представительница на земле рода графов Завадских, у нас с покойным мужем, единственным сыном
своих родителей, детей не было, следовательно поддержка славы рода и фамильной чести всецело лежит на мне, а я лично не сомневаюсь, что я их ревниво охраняю и опасности для них до конца моей жизни не вижу.
Агнесса Михайловна, со
своей стороны посвященная отчасти Гиршфельдом в дела князя, в той мере, в которой первый находил это нужным, дала ему
слово не расспрашивать Владимира о делах и не вмешиваться в них, за что Николай Леопольдович обещал ей быть постоянно на страже интересов ее и ее семейства.
— До чего дошел я! Горничная княгини Шестовой, заводившая шашни со всеми княжескими лакеями — вспомнились ему
слова покойного князя Александра Павловича, вдова бывшего писаря квартала — моя жена. Другая горничная той же княгини, хотя и случайная, принимает меня, как владетельная принцесса, предписывает мне условия и не терпит возражения, и наконец, этот бывший кабацкий сиделец, по моей милости сделавшийся редактором, осмеливается третировать меня с высоты
своего величия!..
Ни единым
словом князь не выражал
свою последнюю волю, — воля эта, впрочем, была им высказана в составленном вскоре после изгнания Виктора из родительского дома завещании, по которому князь оставлял после
своей смерти все
свое состояние
своей жене, предоставляя обеспечение детей ее усмотрению, с тем, впрочем, чтобы выдача князю Виктору не превышала назначенных ему отцом двухсот рублей в месяц.
Больной как-то просветлел и укрепился духом и хотя был так же слаб, как и прежде, но жгучие боли прекратились. Он стал говорить о
своей смерти, но в этих
словах не слышалось не только страха, но даже сожаления о покидаемом мире.
Среднего роста, худощавый, юркий и подвижный, с коротко обстриженными волосами и бородкой, с быстрыми, умными, бегающими глазами, говоривший хриплым фальцетом — это был делец в полном смысле
слова, положивший уже давно в основу
своего нравственного мировоззрения уложение о наказаниях с предвзятою и настойчивою мыслью о полной возможности спокойно обходить статьи этого кодекса.
Словом, петербургский адвокат провел и вывел берлинских поверенных Луганской и довел ее до того, что она согласилась уступить
свое право пожизненного владения за двести пятьдесят тысяч рублей, о чем Винтер немедленно и телеграфировал Гиршфельду.
Более месяца со дня приезда матери он почти ежедневно давал себе
слово серьезно переговорить с ней о
своем браке с Александрой Яковлевной, но как только оставался наедине с княгиней, у него не повертывался язык.
Дмитрий Вячеславович, который видел в доносе Князева на себя долю правды, чего не знал сам Гиршфельд, и обязанный тоже честным
словом, да кроме того и скрытный по природе, молчал, но затаил против
своего бывшего друга страшную злобу.
—
Словом, вы чураетесь меня, как прокаженной, — медленно продолжала Александра Яковлевна, — и если явились ко мне выразить ваше согласие на брак с вашим сыном и даже просите моей руки, то это только потому, что я сумела сделать для вашего сына вопрос обладания мною вопросом жизни и смерти. Ко мне приехала не княгиня Гарина, а мать, не желающая потерять
своего единственного сына и выбравшая между его смертью и женитьбой на актрисе из этих зол меньшее.
По возвращении домой он был много сговорчивее вчерашнего, и Зыковой не стоило особенного труда уговорить его поехать мириться с Николаем Леопольдовичем. Примирение состоялось в тот же вечер. Князь не сказал ему ни
слова о возможном аресте, так как иначе он должен был рассказать о
своем визите к барону, тем более, что Гиршфельд именно и просил его не перебегать уже более на сторону опекуна.
Ему необходимо нужен был совет опытного человека, ободряющее
слово, а он, оторванный от всех, предоставленный лишь самому себе и
своим гнетущим воспоминаниям был лишен этого и все более и более падал духом.
Николай Леопольдович похудел, как-то осунулся, даже поседел немного,
словом изменился физически, нравственно же, видимо, был бодр. Он был почти весел. Было ли это в силу того, что он уже свыкся с
своим положением, привык к мысли об ожидающей его перемене жизни, надеялся ли, как его окружающие, или же был уверен, что с деньгами он не пропадет, даже превратившись коловратностью судьбы в архангельского мещанина. Вероятнее всего, что его укрепляла последняя мысль.
В дверях кабинета появился прибывший, по приглашению Милашевича, Арефьев. В коротких
словах ему передали суть дела. Тот, с
своей стороны, одобрил намерение Луганского.