Неточные совпадения
Большинство такого рода молодых людей так и остается до конца дней живота своего подающими надежды, некоторые из них вскоре обращаются в безнадежных. Но Николай Леопольдович был из молодых да ранний, и с первого взгляда на него можно было,
не будучи пророком, предсказать, что он
не пропадет и спокойно дойдет до
раз им намеченной цели… Цель эта, впрочем, вся исчерпывалась рефреном известных куплетов...
Самый выбор темы для кандидатской диссертации указывал, что университетский курс
не сбил его с
раз намеченной дороги, что из-под крова храма науки вышел еще неоперившийся орел-стервятник, будущий жрец Ваала или попросту делец-акула.
Женившись оба
раза по холодному расчету, он в жизни
не испытал любви, и крылатый божок, хотя и поздно, но очень сильно ранил его в сердце.
— А, очень рада, очень рада, я так люблю Шестово, но папа болен, и я уже три года как
не была там. Это баловник дядя для меня и задумал снять виды. Я уж знаю. Я ему как-то
раз выразила желание… — затараторила Лидия Дмитриевна, развернув фотографии и любуясь ими.
За последнее, впрочем, время любовь его к княжне Маргарите, приезжавшей в отцовский дом
раза три, или четыре,
не то чтобы уменьшилась, а как-то притупилась. Мечты о возможности грядущего счастья хотя и
не покидали его, но помимо его воли являлись закутанными в дымку сомнения.
— Да так! С одним моим знакомым был случай
не в пример необыкновеннее вашего. Жил это он в своем имении Харьковской губернии, сад у него был при доме большой, а за садом болото. Вот он
раз утречком взял ружье, собаку крикнул — Нормой звали — и отправился через сад на болото. Собака вперед убежала и на болоте уже стойку сделала, а он только что к нему подходить стал, как вдруг из дому лакей бежит.
— Я уже
раз говорила тебе, что этой свадьбы
не будет, значит и
не будет! — раздраженно отвечала она, идя навстречу входившим на террасу княгини с бароном и баронессой Фальк.
Прошло несколько дней. Побеседовать за это время с княжной Лидой Ивану Павловичу
не пришлось, тем более, что, занятый какой-то срочной работой, он был у Шестовых всего два
раза.
Узнав о болезни Шатова, Иван Павлович несколько
раз посещал его, но тот метался в бреду и никого
не узнавал.
Карнеев, уже сделавшись послушником, несколько
раз заходил к Антону Михайловичу, но все попадал, что называется,
не в час — то больной спал, то был в пароксизме. Спустя месяц после похорон Лиды, Иван Павлович зашел к Шатову и застал его в сознании.
Не прошло и четверти часа, как он уже мчался по направлению к Пречистенке и сидя в санях сильно жестикулировал и все что-то бормотал. Удивленный кучер даже несколько
раз обернулся и подозрительно посмотрел на разговаривающего с самим собою барина. Он видел его в таком состоянии в первый
раз. Выскочив из саней у подъезда дома, где жили Шестовы, он сильно дернул за звонок в половину княгини. — Дома? — спросил он отворившего ему лакея.
«
Раз он согласится и продаст мне акции, он поймет, что я сделал это единственно из расположения к нему, из бескорыстного желания деликатно принять на себя половину потери им трудовых денег, из благодарности за прошлое. Он оценит это, и этот великодушный поступок с моей стороны
не позволит ему говорить обо мне дурно, если бы даже у него явилось это желание. Он будет куплен сделанным ему благодеянием».
Постучав еще несколько времени в запертую дверь номера, в замке которой ключа с внутренней стороны
не было, хозяин решил послать за полицией. Явившийся вскоре полицейский офицер, попробовав постучаться еще несколько
раз, приказал сломать замок. Дверь была отворена и вошедшие нашли княгиню Зинаиду Павловну лежащею мертвой в постеле.
Она снова зарыдала. Наконец, подняв голову, она обвела глазами камеру и в первый
раз заметила в переднем углу ее деревянное распятие. Она долго, пристально глядела на него, затем встала и опустилась перед ним на колени, но… молиться она
не могла.
Сколько
раз и как ни допрашивали ее —
не могли переломить ее упрямства.
— Да, но по ее доверенности я утверждал лишь ее два
раза в правах наследства, после ее отца и сестры, и был ее представителем, как гражданской истицы, в деле банка. Денежными же ее делами я
не заведывал, кроме некоторых переводов в Париж ее поставщикам, которые я делал по ее поручению.
Довольно красивое здание вокзала всегда представляет пустыню: нет обычного на железнодорожных станциях движения,
не видно встречающих, сторожа, носильщики и лакеи при буфете апатично двигаются по платформе и вокзалу даже при приближении пассажирского поезда, прибывающего, впрочем, всего один
раз в сутки, в ранний час утра.
— Никто как Бог, касаточка, — отвечала старуха, — может и в самом деле лучше будет. Каторга-то для нашей сестры
не страшна, от бывалых слыхала я, бродяжка ведь я, в Сибирь-то эту второй
раз иду. Работой
не неволят, а коли больна, в тюремной больнице хоть всю жизнь лежи — свободно. Поправишься, Бог даст! Из себя ты такая чудесная, начальству приглянешься, первым человеком будешь — барыней. Конечно, коли перед начальством фордыбачить небудешь, покоришься.
Одета была она в то же платье, в котором являлась последний
раз к княгине, но лицо ее, хотя и сохранявшее прежнее спокойствие, несколько осунулось, и в смеющихся, глазах
не переставал гореть злобный огонек.
Приехав в Москву, Александра Яковлевна,
не полюбопытствовав даже осмотреть первопрестольную столицу, в которой была в первый
раз, переехала только площадь, разделяющую Николаевский вокзал от Рязанского, и с первым отходящим из Москвы поездом укатила в Т., куда и прибыла рано утром.
Но и эти обложенные регулярной податью
не всегда избегали заслуженной кары, в форме пропечатанья в новой газете за свои выдающиеся из ряда вон подвиги, если
не озабочивались добыть каждый
раз после грандиозного скандала амнистию от строгого редактора.
Некоторые из них
не сходили благополучно с рук ловеласа-начальника: являлись защитники девушек, и
раз даже арапник справедливо разгневанного брата прогулялся по спине (по другой же редакции, по лицу) Николая Егоровича, вздумавшего довольно исключительно заняться артистическим образованием сестры воинственного братца, но встретившего от нее энергичный отпор.
— Как
не стоит? Оно стоит в пять
раз больше! — вспыхнула Львенко.
«Одно я знаю достоверно, я видела ее несколько
раз, она обворожительно хороша. С такою внешностью нельзя
не иметь успеха на сцене. Красота артистки, в наше время, является суррогатом таланта», — окончательно успокоила себя Львенко и позвонила.
Хотя княжна ни
разу не назвала его в своей исповеди ни по имени, ни по фамилии, но человек, доведший ее до преступлений, был так ясно обрисован, что едва ли бы кто затруднился тотчас же узнать в нем Николая Леопольдовича.
«Но ведь она
не называет меня ни
разу! Имеет ли эта бумага силу судебного доказательства? Кто этот злой гений, о котором она пишет? Почему это несомненно я, а
не другой?
Не тревожусь ли я по пустякам?
Не виной ли тому мои расшатанные нервы?»
Почти с благоговейным трепетом явился он первый
раз приятелем и собутыльником главы и коновода блестящей плеяды молодых людей — князя Владимира Александровича, которого он знал и встречал раньше в родительском доме, но тот, к крайней обиде для последнего, на него, кандидата в воины,
не обращал ни малейшего внимания.
— Никакого успеха! Да я и
не добивался: я любовался ею, наслаждался ее обществом, был несколько
раз у нее, устроил в честь ее два пикника и… только.
Он был всего один
раз у матери, когда Гаринова служила у нее в камеристках, и
не обратил на нее внимания...
При первом появлении ее на сцене, князь Виктор вздрогнул — по его телу как будто пробежала электрическая искра. Что-то знакомое мелькнуло ему во всей изящной фигуре красавицы-актрисы. Нельзя сказать, чтобы он совершенно
не узнал в ней Александру Яковлевну Гаринову; время — более трех лет — и костюмы изменили ее почти до неузнаваемости: она пополнела, похорошела и даже как будто выросла, так что хотя Виктор, увидав ее, с первого
разу мысленно воскликнул...
Такой ответ
не был, после разговора с княгиней, неожиданным для князя, и он только несколько
раз во время монолога сына щелкнул ногтем.
Покойная княгиня Зинаида Павловна во время жизни своей в Москве после смерти мужа
раза четыре была у нее, но ни
разу не была принята и
не получала ответного визита. Делать визиты и
не было в обычае графини Варвары Павловны. Вся московская аристократия и столичные высокопоставленные лица периодически ездили к ней на поклон, являлись с поздравлениями в праздники, дни именин и рождения ее сиятельства. В эти дни ею устраивались petites soirées intimes, доступ на которые был чрезвычайно труден.
Четыре
раза он ездил к ней лично, но его
не принимали, несмотря на рассыпанные щедрою рукою «чаи» графской прислуге.
Два последние
раза о нем, как объяснили лакеи, даже
не осмелились доложить.
— Второй, Александр, — отвечала она, — при посредстве двух жен породнился чуть
не со всеми московскими лабазниками и, наконец, женился в третий
раз на женщине, назвать которую ее настоящим именем я даже
не решаюсь и которая вместе с ним сделалась жертвою своей племянницы — дочери польской жидовки. Какое же отношение могу иметь я к этому новому, чуждому для меня, испозоренному по судам роду князей Шестовых.
Гиршфельд закрыл лицо руками и горько заплакал, заплакал чуть ли
не в первый
раз в жизни. Слезы облегчили его. Он тряхнул головой, успокоился и, казалось, примирился с совершившимся фактом. Спрятав письмо и заметку в бумажник, он почти спокойно принялся за чтение остальной корреспонденции. Окончив это занятие, он позвонил и приказал лакею приготовить чемодан к курьерскому поезду Николаевской железной дороги, отвезти его на вокзал и купить билет. На другой день утром он уже был в Москве.
Приведя в порядок свой туалет в гостинице «Славянский Базар», Николай Леопольдович послал с посыльным коротенькую записку Петухову, в которой просил его быть у него к пяти часам вечера по очень важному делу, а затем с замиранием сердца помчался в Петровские линии к Александре Яковлевне Пальм-Швейцарской. Та приняла его, по обыкновению, в соблазнительном неглиже, но оно на этот
раз не произвело на него ни малейшего впечатления.
— А как же иначе? Именно «по-божески». Другой бы с вас с первого
раза такой куш содрал, что вы бы ахнули, а все-таки выдали бы — нищим бы вас сделал и ничего вы
не поделали бы. Перед перспективой копанья «царевой руды» говорить и возражать
не приходится, а я вас щадил, видит Бог, щадил! Думал, авось сам поймет, почувствует. Мало того, сколько потом услуг вам оказал и
не пересчитаешь, а вы возмущаетесь — грабят, дескать! Стыдитесь…
Княгиня несколько
раз нервною походкой прошлась по комнате и снова села. На окружающую обстановку, действительно художественную, она
не обратила никакого внимания. Она чувствовала себя в каком-то пространстве.
Виктор стал тихо бродить по комнатам, останавливаясь по долгу то в той, то в другой. Особенно продолжительное время он пробыл вгостиной, где за четверть часа перед этим говорил с Пальм-Швейцарской. Он припомнил теперь, что она
не подала ему руки ни при встрече, ни при прощанье, даже
не попросила сесть. Значит он здесь в последний
раз. Ему вдруг страшно захотелось совсем
не уходить отсюда.
— Это ничего
не значит, — толковал Агнессе Михайловне князь, — сам Арефьев мне сказал, что на предварительном следствии свидетели имеют право сколько
раз им угодно изменять свои показания, а там мы посмотрим. Отчего же нам
не пользоваться нашим правом и
не получать за это деньги.
Это-то обстоятельство долго удерживало ее на стороне Гиршфельда, и лишь после долгой борьбы, она, убежденная князем и соблазненная деньгами барона, решилась дать несколько показаний против Николая Леопольдовича, которые, впрочем, как и князь Владимир, через несколько дней опровергла противоположными. Каждый
раз после данного ей под диктовку Розена показания, она решила попросить Гиршфельда возвратить ей документ, бегала к нему с этою специальною целью, но, увы, у нее
не поворачивался язык.
Николай Леопольдович
не был еще
не только привлечен в качестве обвиняемого, но даже ни
разу не вызван судебным следователем, хотя какими-то судьбами находил возможным следить за малейшими подробностями следствия и знал двойную игру Агнессы Михайловны, но
не подавал ей об этом вида.
Усиленные хлопоты со стороны жены и знакомых Гиршфельда об освобождении его из под стражи под залог или поручительство
не увенчались успехом. Следственная власть и прокурорский надзор были неумолимы. Прошло уже более полугода со дня ареста Николая Леопольдовича, а следствие еще
не виделось конца. Стефания Павловна,
не смотря на запрещение мужа, по совету Николая Николаевича, в неделю
раз обязательно ходила к нему на свиданья.
Сведения, приносимые ею из дома предварительного заключения, были
раз от
разу неутешительнее. Гиршфельд продолжал находиться в сосредоточенно-мрачном расположении духа и худел
не по дням, а по часам.
Такая мысль ни
разу не приходила ему в голову со дня его ареста.