Неточные совпадения
— Зовите
меня просто Зинаидой Павловной…
Я чувствую, что мы будем
друзьями.
— Vous comprenez, — заметила она ему, — что
мне остается только умереть, и
я умру.
Я увлеклась вами и поплачусь за увлечение.
Я откроюсь только одному моему искреннему
другу, madame la baronne, с тайной от нее
я не лягу в гроб, а затем
я умру.
— Ее сиятельству скажите, что хорошо. В в
другой раз милости просим ко
мне и без поручений. Поняли?
— А затем, что в противном случае он догадается, что мой выбор пал на
другую — на тебя. Дождаться этого
я не желаю и лучше уйду, сославшись на первое полученное из Москвы письмо.
— Вот тебе, Зизи, гостя привел, побеседуй с ним, а то они с княжною, того и гляди,
друг друга сглазят, по целым дням не наглядятся. Покойной ночи. Впрочем, это
мне, а вам приятного вечера! — пошутил он и удалился.
— За обладание вами,
я готов отдать вам себя на всю жизнь — это не фраза. Получая вас,
я приобретаю себе полезного союзника и помощника, сохранить которого будет в моих интересах. Для людей, для света княжна Шестова и помощник присяжного поверенного Гиршфельда будут только хорошими знакомыми. К нам, у
меня уже составлен план, перейдут все капиталы князя Александр Павловича Шестова. Красавица княжна Шестова поможет
мне приобрести капиталы и из
других рук по моим указаниям, деля добычу, по-братски, пополам.
— К чему?
Я просто хотела узнать от
другого человека, может ли с ним совершиться тоже, что совершается теперь со
мной.
— Не думаю, мои требования довольно умеренны по идее:
я ищу женщину не куклу и не самку, а женщину-друга, но оказывается, что на практике такие требования чрезмерны. В наше время таких нет.
—
Друг моего жениха будет и моим
другом,
я там много слышала от него о вас, что заранее вас полюбила! — с чувством пожала молодая девушка руку представленного ей Карнеева.
—
Я давно замечаю, — почти шепотом продолжал Николай Леопольдович, — что Антон Михайлович глядит на Маргариту Дмитриевну далеко не глазами жениха ее сестры, а этот его
друг поглядывает на вас совсем не так, как подобало бы глядеть
другу жениха.
— Вот вам и людская благодарность! — развел руками Гиршфельд. —
Я единственно из доброго к вам расположения указал вам на сделанное
мною открытие, в верности которого не сомневаюсь, и несмотря на совершенно незаслуженное обвинение вами
меня в злости, советую вам, как
друг, принять это мое сообщение к сведению.
Я полагаю, что князь Владимир, достигнув совершеннолетия, ничуть не будет s претензии, если даже узнает, получив свои капиталы и доходы в целости, что ты употребила на себя лишние проценты, полученные от умелого помещения этого громадного капитала в
другие гарантированные правительством бумаги.
— Но что же с вами делается? Доверьтесь
мне, как
другу… — опустил он под взглядом княжны глаза.
— Скажите
мне, Иван Павлович, неужели есть люди, которые в состоянии делать и говорить одно, а думать и чувствовать
другое? — начала она после некоторой паузы.
— Для каких? — прошептала княжна. — У
меня один только
друг, и
я,
я пришла к нему — это вы.
— Это одна из жертв Гиршфельда, — заключил свой рассказ Карнеев, —
я не могу этого доказать, но
я чувствую. Ему понадобилась не она, а ее деньги, которые должны перейти к ее сестре, а та в его руках. Он погубит и
другую, погубит и Антона,
я старался раскрыть ему глаза, но безуспешно;
я достиг лишь того, что потерял в нем
друга, теперь теряю существо, которое для
меня более чем
друг.
Я один, совсем один. Знаете ли вы, что значит быть одному?
Я чужд миру и мир чужд
мне.
Силы для
другой такой же любви, какую
я питал к покойной,
я не думал найти в своем сердце.
Я понял, что есть
другая, высшая любовь — любовь к Богу, который есть Сам любовь, как говорит Апостол, и эта любовь, если не вытеснила из моего сердца ту, все-таки греховную любовь, —
я говорю откровенно, — то очистила ее от всего земного и
я чувствую, что эта новая, высшая, переполнившая мое сердце любовь способна поглотить первую и в ней одной
я найду успокоение моей измученной душе.
— Близость близостью, а дело делом. Для всех
других и для нашей корпорации —
я только твой адвокат, обязанный тебе аккуратной отчетностью.
Если ты не согласишься,
я покончу с собой, если не здесь, так в
другом месте.
— Да, но
я не перестану быть для тебя тем, что
я есть —
другом, советником.
Я хочу лишь устранить между нами всякие денежные расчеты.
— Нет, это будет неудобно, так как тебя там встретит княжна, да и вообще неловко.
Я приеду на
другой день, с утренним поездом, тебя же провожу с тем, который приходит в Т. вечером.
«Написать ему, что
я полюбила
другого, что
я прошу его забыть
меня навсегда? Нет, этот удар будет для него слишком силен. Он все-таки несчастный человек. Сколько жертв принес он из любви ко
мне».
— Нет, не из-за них,
друг мой, не из-за них, а по своей собственной оплошности, ты забыла отдать
мне ключ, но это еще ничего. Мало ли как можно было объяснить его присутствие. Зачем же было сознаваться?
— Так не лучше ли нам с тобой остаться
друзьями? — вдруг переменил он тон. —
Я постараюсь всеми силами облегчить твою участь,
я окружу тебя и здесь, и там возможным довольством и покоем. Образумься, согласись, моя дорогая!
Она вскочила с кровати и быстро зашагала взад и вперед по своей камере. Мысли ее приняли
другое направление. Она уже больше не думала ни о Гиршфельде, ни о своей мести. Она вся углубилась в анализ своего собственного
я.
Но кара ваша должна обрушиться не на
меня одну, она должна постигнуть и
другого преступника…
— Несмотря на отказ мой быть поверенным княгини, — отвечал он, — мотивированный весьма благовидно моим неожиданным скорым отъездом из Москвы на неопределенное время по делам, мы остались с ней
друзьями. Она созналась
мне, что дела ее, как опекунши, страшно запутаны, и просила
меня приехать в Т. помочь ей в них разобраться.
Я обещал, но задержанный делами не мог приехать утром и дал ей телеграмму, что буду с вечерним поездом.
— С этим
я более нежели согласна, и уже решила в этом же смысле ранее, чем принуждена выслушивать совершенно ненужное для
меня мнение
других!.. — надменно вставила Александра Яковлевна.
— Погости у
меня недельку,
другую, а там
я, может быть, пристрою тебя к кому-нибудь из наших; но скорее в компаньонки, нежели в камеристки…
— Не прощайте, а до свидания. Будете, конечно, не раз в вашем городе — для
меня и для мужа вы всегда желанный гость,
друг моей несчастной Зины — мой
друг.
— Благодарю вас. Но в настоящее время
я не могу еще высказать этого желания… У
меня другие виды.
— Княгиня, за последнее время, сделалась со
мной откровеннее; мы были почти
друзьями и, кроме того, дверь ее будуара, задрапированная портьерой, не всегда была плотно притворена. Понимаете?
— Вы не ошиблись:
мне нет дела до человеческого правосудия,
я сама изыскиваю средства совершить суд над
другими за себя… И теперь
я нашла эти средства…
Этот умный, но сладострастный жид готов положить к моим ногам все золото, собранное им ценою преступлений, готов решиться на массу
других, лишь бы добыть
меня.
—
Я не могу изменить ни на йоту этого каприза взбалмошной женщины:
я только передаю вам условия. За исполнение их
я доставляю вам двадцать тысяч. Поверьте, что в
другом месте вы под залог вашего театрального имущества не достанете и пяти. Решайте!
— О, конечно! Вас знает не только вся Москва, — вся Россия!..
Мне очень приятно. Садитесь! — ответила Александра Яковлевна, опускаясь в
другое кресло.
«Но ведь она не называет
меня ни разу! Имеет ли эта бумага силу судебного доказательства? Кто этот злой гений, о котором она пишет? Почему это несомненно
я, а не
другой? Не тревожусь ли
я по пустякам? Не виной ли тому мои расшатанные нервы?»
«Тем более, — приободрился он при мелькнувшей в его голове мысли, — что это, вероятно, последнее доказательство прошлого, за которое
мне приходится расплачиваться. И не только вероятно, но наверно. Если бы существовали
другие, они явились бы раньше».
— По каким так делам! Дело было минутное, что-то
я там у нотариуса несколько раз подписал, и кончено. Задержало
меня нечто
другое и более интересное.
— Актриса, талант, грация, красота!.. Она играет первые роди в театре Львенко… Вся Москва сходит с ума, толпа поклонников, но она со всеми ровна: ни малейшего предпочтения, и все довольны. С моим
другом Николаем Леопольдовичем она даже холоднее, чем с
другими, — вот почему
я и догадался о их близости.
Я знаю женщин, mon cher. Газеты превозносят ее до небес… Да неужели ты не читал?
— Да чего ты ко
мне пристал с ней? Если хочешь, поедем в Москву — познакомлю! — заметил Владимир раз своему
другу, когда тот перевел разговор на Пальм-Швейцарскую.
— Недолго просидишь в Петербурге, если увидишь вас, да еще познакомишься с вами! — заговорил он. — Вот
я и снова около вас, да кроме того, привез вам еще смертного, моего закадычного
друга, влюбленного в вас без ума по одним моим восторженным рассказам, в справедливости которых, впрочем, он сам уже успел убедиться, увидев вас сегодня на сцене. Позвольте представить: князь Виктор Васильевич Гарин.
— Очень рада, князь, познакомиться с вами! Надеюсь, что вы будете у
меня; адрес мой сообщит вам ваш
друг. Завтра от двух до четырех
я буду одна! — сказала она, протянув ему руку, которую Виктор машинально пожал.
—
Я вчера публично, при вашем
друге, имела полное право плюнуть вам в глаза и рассказать ваше бесчестное, постыдное бегство от опозоренной вами девушки.
Я пощадила вас и принесла жертву в честь вашего, вами самими опозоренного, мундира. А почему
я это сделала? Потому что
я искренне любила вас, потому что не разумом, а сердцем
я до сих пор люблю вас…
—
Я думал, что мы
друг друга поймем скорее! — как бы невзначай кинул Владислав Казимирович.
— Она подпишет его в числе
других бумаг.
Я слишком давно состою ее поверенным, чтобы она утруждала себя чтением предлагаемых
мною ей для подписи бумаг.
— Наконец,
я не должен был ее компрометировать и перед вами. Она
мне этого никогда не простит. Она особенно просила, чтобы
я вам, как своему
другу, не поверил бы тайну наших отношений.
Мне известно все до малейших подробностей, князь вырос на моих глазах и считает
меня своим единственным
другом.
— Ручаюсь, барынька, ручаюсь! Отныне
я вам
друг и союзник, но и от вас требую того же.