Неточные совпадения
В общем
все были довольны выдающимся
для провинции праздником и до упаду танцевали на свадебном балу в губернаторском доме.
С одной стороны она сознавала
всю неприглядность,
всю мелочность,
всю суету такой неутолимой тщеславной жажды, стараясь не признаваться в ней даже самой себе, объясняя свои поступки,
для которых эта жажда была единственным рычагом, иными, более благовидными и даже высокими мотивами, как желание учиться, любовь к ближним и тому подобное, а между тем, с другой, чувствовала, что эта жажда растет, настойчивее и настойчивее требует своего удовлетворения, и «годы», выражаясь словами поэта, «проходят,
все лучшие годы».
— Ничего нет ужасного, — серьезно заметил он, — и не от чего терять голову, в вас есть
все задатки
для жизненного успеха: молодость, красота, ум, было бы только желание.
— Путь наживы, — медленно начал он. — Жизнь — это борьба за существование.
Все средства хороши
для достижения единственного рычага земного счастья — богатства. Золото, золото, золото в наше время —
все.
— За обладание вами, я готов отдать вам себя на
всю жизнь — это не фраза. Получая вас, я приобретаю себе полезного союзника и помощника, сохранить которого будет в моих интересах.
Для людей,
для света княжна Шестова и помощник присяжного поверенного Гиршфельда будут только хорошими знакомыми. К нам, у меня уже составлен план, перейдут
все капиталы князя Александр Павловича Шестова. Красавица княжна Шестова поможет мне приобрести капиталы и из других рук по моим указаниям, деля добычу, по-братски, пополам.
Она с нетерпением ждала удобного времени
для второго свидания, когда она узнает
все подробно.
— Не это еще не
все, нам необходимо, чтобы князь умер как можно скорее, чтобы умер он без завещания, так как кроме того, что из его состояния двести тысяч идут от нас твоей сестре, а она с таким приданым не засидится, и эти деньги, с момента ее замужества, пропадут
для нас навсегда, сама княгиня по завещанию является очень ограниченною в своих правах на громадное состояние князя, а я желал бы, чтобы эти права ее были бы обширнее, так как, имею на нее влияние.
Говорил же он
все это
для княжны Маргариты, желавшей
всеми силами души своей лишить сестру наследства, которое являлось смертельным
для нее оскорблением.
Такая картина ее нравственного состояния, — последствия роковой
для нее встречи, — предстала перед ней с полною ясностью во
всех мельчайших деталях во дни первой, хотя и кратковременной разлуки.
Дом ее отца, где он изредка, раз в год, мог видеть ее, где она провела свое детство и юность, где
все напоминало о ней, стал
для него тем любимым, укромным уголком, где он отдыхал, витая в прошедшем, мечтая о будущем.
Привязанность к нему княжны Лиды, ежедневные встречи с ней, давшие ему возможность узнать ее близко и оценить
все достоинства этой детской, нетронутой души, постепенно оттесняли в глубину его сердца яркий образ ее сестры, а братское нежное чувство дружбы превращалось незаметно
для него самого в чувство тихой, без вспышек, страсти.
Это зависит от ее субъективности, от сознания неизбежности
для каждого из нас переселения туда, «где нет ни печали, ни воздыхания», но где предстоит расплата за
все совершенное в «земной юдоли».
— Я не желаю компрометировать ни тебя, ни себя, — заметил он ей, — не
все поймут то горячее чувство, которое я питаю к тебе, а догадавшись о нашей связи, могут истолковать ее в дурную сторону
для тебя и особенно
для меня. Люди злы, а нам с ними жить. Мне даже делать между ними карьеру. Если ты любишь меня, то наша связь останется по-прежнему тайной. Поверь мне, что это даже пикантнее. При настоящей полной моей и твоей свободе тайна ни чуть ни стеснительна. Мы над нею господа. Так ли, моя дорогая?
Все классы московского общества выслали сюда своих многочисленных представителей. Громадный контингент составляли пышно и нарядно одетые дамы. Специально
для них даже перед решеткой, за которой находилась публика, были поставлены скамьи и кресла.
Радом с присяжными заседателями находились места
для гражданских истцов и их поверенных, числом более ста человек.
Вся остальная глубина залы, огороженная также деревянной решеткой, была отведена
для публики и в это пространство вход был только из средних дверей.
— Надо перенести. Вы еще не испытали жизни,
для вас она еще
вся впереди… — заметил Иван Павлович.
Ему казалось, что
весь мир сосредоточился
для него в этом маленьком клочке земли, закрывшем прах единственного горячо любимого им существа, что здесь вместе с ним похоронена
вся прежняя его жизнь и над этим холмиком, подобно одной из лежащих на нем распускающихся роз, распускается
для него более отрадная, светлая жизнь.
Она рисовала ему картины их будущего семейного счастья, одна другой заманчивее. Образ погибшей Лиды отходил от него
все дальше и дальше и, наконец скрылся совершенно. Княжна, впрочем,
для достижения этого счастья предписывала свои условия, требовала продолжительную отсрочку.
У последнего в одном из переулков, прилегающих к Пречистенке, была особая, маленькая, убранная как игрушечка, квартирка специально
для приемов княжны. В этом же домике жил знакомый нам репортер Петухов, и его жена наблюдала за порядком в обыкновенно запертой квартире Гиршфельда и хранила ключ. Другой ключ был у княжны Маргариты Дмитриевны. Здесь устраивались их свидания. Гиршфельд доверял Петухову и тот
всеми силами старался оправдать это доверие, хотя делал это далеко недаром.
— А затем, что я, как помощник присяжного поверенного, нахожусь под контролем. Я обязан ежегодно представлять в совет ответ, к которому должен прилагать и оправдательные документы. Вот почему я и
все выдачи тебе делаю под расписки — они мне нужны
для отчетности.
—
Все, что в силах, сделаем.
Для вас, вы знаете, в огонь и в воду.
— Говори, говори,
для тебя я исполню
все? — со страстью в голосе сказала она.
— Отдашь ты мне ее, конечно, в Т., по окончании приема от меня
всего в целости, но мне хотелось бы, чтобы ты написала ее именно нынче, нынешним числом, с которого и начнется
для меня новая эра моей, очищенной от грязи денежных расчетов, любви к тебе, мое божество — вот в чем мой каприз.
Деревянный, некрашенный стол, такая же скамья и деревянная же кровать с жестким матрасом, покрытым одеялом из солдатского сукна, и с одной небольшой подушкой составляли
всю меблировку этой камеры
для привилегированных.
В публике раздались аплодисменты, Подсудимая набожно перекрестилась на образ. Председатель позвонил, и суд, выслушав заключение прокурора, удалился
для постановления приговора. Через полчаса был он объявлен: княжна Маргарита Дмитриевна Шестова, по лишению
всех прав состояния, была присуждена к каторжным работам на двенадцать лет. Подсудимую увезли обратно в тюрьму. Публика разошлась.
«Вот она, эта Сибирь! Непривлекательна, хотя это одни из ее первых аванпостов, но
для меня
все безнадежно потеряно. Здесь, по крайней мере, год тому назад была и она, да, почти год, в прошлом году в конце августа или в начале сентября она должна была отправиться с партиею. Мне сказал это смотритель московской пересыльной тюрьмы».
Она оканчивала свою исповедь полным раскаянием во
всем и мольбой о прощении у него и объясняла, почему она
для него одного предназначала ее, тем, что он единственный человек, которого она могла бы любить, если бы смела, и она не хочет сойти в скорую могилу с какой-либо тайной от него.
— Никто как Бог, касаточка, — отвечала старуха, — может и в самом деле лучше будет. Каторга-то
для нашей сестры не страшна, от бывалых слыхала я, бродяжка ведь я, в Сибирь-то эту второй раз иду. Работой не неволят, а коли больна, в тюремной больнице хоть
всю жизнь лежи — свободно. Поправишься, Бог даст! Из себя ты такая чудесная, начальству приглянешься, первым человеком будешь — барыней. Конечно, коли перед начальством фордыбачить небудешь, покоришься.
Ни нескромные толки прислуги, ни неосторожные слова ее отца по адресу матери в минуты ссоры, и изо
всего этого девочка уразумела, что она
для «дяди» более чем простая воспитанница.
Все свое свободное время Александрина посвящала чтению книг из княжеской библиотеки и размышлениям над встреченными ею на жизненной дороге новыми людьми. Среди этих «новых» людей видное место занимал Николай Леопольдович Гиршфельд. Наблюдения, предпринятые ею за последнее время над его отношениями к княгине и княжне, привели ее к таким неожиданным
для нее результатам, навели ее на такие мысли, на которых она боялась даже останавливаться.
— С удовольствием! — ответил он баронессе, когда она кончила. — Я еду в Шестово завтра, переговорю с ней и сделаю
для нее
все возможное.
Деловым тоном объяснила она ему, что желает переехать на жительство в Москву, куда он должен отправиться раньше и приготовить
для нее помещение со
всей обстановкой, прислугой и экипажами.
Для последней в особенности представлялось обширное поле, так как, в виду двусмысленного положения в обществе Александры Яковлевны, в ее салонах собирались, кроме нескольких заправских артисток, артистки-любительницы,
все сплошь близко граничащие с кокотками; большинство же были мужчины, мало стеснявшиеся с этим артистическим цветником, и почти не выделяя из него и хозяйку.
— Так, Анна Аркадьевна, нельзя! Так может
все дело рухнуть, а если нет, то наверно выскользнуть из наших рук; на него в Москве многие зубы точат. Надо прежде
всего достать денег, а затем сократить труппу
для уменьшения расходов, — басил Матвей Иванович.
«Все-таки она, по отзывам
всех, талантливая женщина; быть может и на самом деле из нее выработается выдающаяся артистка и этим она будет обязана мне: я, так сказать, подарю ее отечественной сцене. Содержанка!.. Ну, да что ж? Содержанка — не кокотка; это почти что гражданский брак… Наконец, я приношу эту жертву
для дела…»
— Я слышал только, что он уехал, но
все остальное в вашем рассказе
для меня совершенная новость, — произнес ошеломленный Гиршфельд.
— А хотя бы
для того, чтобы вы были
весь в моей власти! — загадочно ответила она.
Нередко с тех пор, по-прежнему закутанная густой вуалью, новая артистка и жена адвоката посещала Николая Леопольдовича и эти посещения, вероятнее
всего, были не
для бесед об исповеди покойной княжны Маргариты Дмитриевны Шестовой.
Наконец, наступил день свадьбы, которая и была отпразднована с надлежащим великолепием и пышностью.
Весь петербургский большой свет принес свои поздравления «прелестным, созданным друг
для друга» — как утверждали
все — новобрачным. Княжна Анна Васильевна Гарина стала княгиней Шестовой.
Нынешняя встреча, слова сочувствия, услышанные им впервые от нее, лестное
для него, по его мнению, прозвище «политического мученика», данное ему ею же —
все это заставило его сердце вдруг забиться чувством гораздо более сильным, чем то, которое служило стимулом
для ухаживанья за ней до ареста, до обрушившегося на него остракизма из общества, почти таким чувством, каким не билось ни
для одной из встреченных им женщин.
Такая жизнь мыслима только в Петербурге — это жизнь на выклянчиваемые повсюду под тем или другим предлогом, а иногда даже без всякого предлога, пособия и займы без отдачи.
Для последних Марья Викентьевна охотно знакомилась со
всеми чуть не в вагонах конки и на улицах, приглашала к себе, радушно принимала, и на второй же визит нового знакомого огорашивала его просьбой дать ей взаймы ту или другую, часто даже весьма маленькую, сумму.
Сватался он ко многим несколько раз в Петербурге, ездил
для этого в Москву, забирался даже в отдаленные провинциальные города, везде умел сделаться женихом засидевшейся в девицах невесты, получить при этом непременно задаток в счет приданого, но почему-то всегда после этого к его и, вероятнее
всего, к счастью и его нареченных, свадьбы расстраивались и невесты отказывались от жениха, поступаясь внесенным задатком.
Князь совсем растаял и развеселился, и напившись чаю, попросил позволение устроить «на радостях возобновления знакомства и
для его крепости» загородный пикник, получил общее согласие, приказал своему кучеру съездить за экипажами и повез
всех в Аркадию, где заказал роскошный ужин с шампанским и фруктами.
«Значит, — думал он, — произошла полная огласка его подвигов за последний год; если отец мог избрать только такой крайний путь
для спасения его от позора, да и не его лично, а своего имени, значит пощады от отца ему ждать нечего — надо приготовиться ко
всему».
«
Для тебя, божество мое, принес я
все эти жертвы, принесу, если понадобится, еще большие, отдам самую жизнь. Найдешь ли ты, что теперь я хотя частью искупил свою вину перед тобой, подаришь ли хоть ласковым словом, когда я явлюсь к тебе, быть может, изгнанный из родной семьи, покинутый
всеми, одинокий, бездомный!..»
Ошеломленная переданным ей сыном известием о его любви к той женщине, от которой она его, казалось, так искусно устранила, княгиня решила сообщить завтра же
все мужу и вместе с ним придумать способ спасти своего любимца из рук этой злодейки. На другой день ее ожидал новый сюрприз. Князь Василий, которого она только что думала пригласить к себе
для переговоров, бледный, расстроенный явился в ее кабинет.
— Поверьте, князь, я умею ценить людей, приносящих
для меня жертвы и идущих из-за меня на преступления, — подарила его Пальм-Швейцарская ласковой улыбкой, когда он рассказал ей
все происшедшее с ним в родительском доме, и протянула ему руку.
Николай Леопольдович, услыхав этот страшный
для него пьяный бред, побледнел, как мертвец, и еле удержался на ногах. Он призвал на помощь
все свое самообладание, постарался
всеми силами успокоить непрошенного гостя, сам вывел его от себя и, усадив его на извозчика, отправил домой.
Подобного рода обширные городские усадьбы еще и теперь, хотя редко, встречаются на окраинах Белокаменной, где пока не всякий вершок городской земли перешел в руки спекулятивных строителей, ухитряющихся чуть не на ладони строить Эйфелевы башни с тонкими, дрожащими от уличной езды стенами и множеством квартир «со
всеми удобствами».
Для домохозяев, прибавим мы вскользь.
— Второй, Александр, — отвечала она, — при посредстве двух жен породнился чуть не со
всеми московскими лабазниками и, наконец, женился в третий раз на женщине, назвать которую ее настоящим именем я даже не решаюсь и которая вместе с ним сделалась жертвою своей племянницы — дочери польской жидовки. Какое же отношение могу иметь я к этому новому, чуждому
для меня, испозоренному по судам роду князей Шестовых.