Неточные совпадения
«Я, конечно, говорит, Семен Захарыч, помня ваши заслуги, и хотя вы и придерживались этой легкомысленной слабости, но как уж вы теперь обещаетесь, и что сверх того без вас у нас худо пошло (слышите, слышите!), то и надеюсь, говорит, теперь на ваше благородное слово», то есть
все это, я вам скажу, взяла да и выдумала, и не то чтоб из легкомыслия,
для одной похвальбы-с!
Но зачем же, спрашивал он всегда, зачем же такая важная, такая решительная
для него и в то же время такая в высшей степени случайная встреча на Сенной (по которой даже и идти ему незачем) подошла как раз теперь к такому часу, к такой минуте в его жизни, именно к такому настроению его духа и к таким именно обстоятельствам, при которых только и могла она, эта встреча, произвести самое решительное и самое окончательное действие на
всю судьбу его?
Студент рассказывал о ней с каким-то особенным удовольствием и
все смеялся, а офицер с большим интересом слушал и просил студента прислать ему эту Лизавету
для починки белья.
— Позволь, я тебе серьезный вопрос задать хочу, — загорячился студент. — Я сейчас, конечно, пошутил, но смотри: с одной стороны, глупая, бессмысленная, ничтожная, злая, больная старушонка, никому не нужная и, напротив,
всем вредная, которая сама не знает,
для чего живет, и которая завтра же сама собой умрет. Понимаешь? Понимаешь?
Мало-помалу он перешел к убеждению, что если бы распространить Летний сад на
все Марсово поле и даже соединить с дворцовым Михайловским садом, то была бы прекрасная и полезнейшая
для города вещь.
— Мне принесли
всего четверть часа назад, — громко и через плечо отвечал Раскольников, тоже внезапно и неожиданно
для себя рассердившийся и даже находя в этом некоторое удовольствие. — И того довольно, что я больной в лихорадке пришел.
Да, это так; это
все так. Он, впрочем, это и прежде знал, и совсем это не новый вопрос
для него; и когда ночью решено было в воду кинуть, то решено было безо всякого колебания и возражения, а так, как будто так тому и следует быть, как будто иначе и быть невозможно… Да, он это
все знал и
все помнил; да чуть ли это уже вчера не было так решено, в ту самую минуту, когда он над сундуком сидел и футляры из него таскал… А ведь так!..
Через две минуты Настасья воротилась с супом и объявила, что сейчас и чай будет. К супу явились две ложки, две тарелки и
весь прибор: солонка, перечница, горчица
для говядины и прочее, чего прежде, в таком порядке, уже давно не бывало. Скатерть была чистая.
Хотел было я ему, как узнал это
все, так,
для очистки совести, тоже струю пустить, да на ту пору у нас с Пашенькой гармония вышла, и я повелел это дело
все прекратить, в самом то есть источнике, поручившись, что ты заплатишь.
Между тем Раскольников, слегка было оборотившийся к нему при ответе, принялся вдруг его снова рассматривать пристально и с каким-то особенным любопытством, как будто давеча еще не успел его рассмотреть
всего или как будто что-то новое в нем его поразило: даже приподнялся
для этого нарочно с подушки.
Не говорю уже о том, что преступления в низшем классе, в последние лет пять, увеличились; не говорю о повсеместных и беспрерывных грабежах и пожарах; страннее
всего то
для меня, что преступления и в высших классах таким же образом увеличиваются, и, так сказать, параллельно.
Но ничто не отозвалось ниоткуда;
все было глухо и мертво, как камни, по которым он ступал,
для него мертво,
для него одного…
И, схватив за руку Дунечку так, что чуть не вывернул ей руки, он пригнул ее посмотреть на то, что «вот уж он и очнулся». И мать и сестра смотрели на Разумихина как на провидение, с умилением и благодарностью; они уже слышали от Настасьи, чем был
для их Роди, во
все время болезни, этот «расторопный молодой человек», как назвала его, в тот же вечер, в интимном разговоре с Дуней, сама Пульхерия Александровна Раскольникова.
Пульхерия Александровна,
вся встревоженная мыслию о своем Роде, хоть и чувствовала, что молодой человек очень уж эксцентричен и слишком уж больно жмет ей руку, но так как в то же время он был
для нее провидением, то и не хотела замечать
всех этих эксцентрических подробностей.
— Успокойтесь, маменька, — отвечала Дуня, снимая с себя шляпку и мантильку, — нам сам бог послал этого господина, хоть он и прямо с какой-то попойки. На него можно положиться, уверяю вас. И
все, что он уже сделал
для брата…
Будь Авдотья Романовна одета как королева, то, кажется, он бы ее совсем не боялся; теперь же, может именно потому, что она так бедно одета и что он заметил
всю эту скаредную обстановку, в сердце его вселился страх, и он стал бояться за каждое слово свое, за каждый жест, что было, конечно, стеснительно
для человека и без того себе не доверявшего.
— А знаете, Авдотья Романовна, вы сами ужасно как похожи на вашего брата, даже во
всем! — брякнул он вдруг,
для себя самого неожиданно, но тотчас же, вспомнив о том, что сейчас говорил ей же про брата, покраснел как рак и ужасно сконфузился. Авдотья Романовна не могла не рассмеяться, на него глядя.
— Брат, — твердо и тоже сухо отвечала Дуня, — во
всем этом есть ошибка с твоей стороны. Я за ночь обдумала и отыскала ошибку.
Все в том, что ты, кажется, предполагаешь, будто я кому-то и
для кого-то приношу себя в жертву. Совсем это не так. Я просто
для себя выхожу, потому что мне самой тяжело; а затем, конечно, буду рада, если удастся быть полезною родным, но в моей решимости это не самое главное побуждение…
— Да как же мог ты выйти, коли не в бреду? — разгорячился вдруг Разумихин. — Зачем вышел?
Для чего?.. И почему именно тайком? Ну был ли в тебе тогда здравый смысл? Теперь, когда
вся опасность прошла, я уж прямо тебе говорю!
Отсюда прямо, что если общество устроить нормально, то разом и
все преступления исчезнут, так как не
для чего будет протестовать, и
все в один миг станут праведными.
И выходит в результате, что
всё на одну только кладку кирпичиков да на расположение коридоров и комнат в фаланстере [Фаланстеры — дворцы-общежития, о которых мечтал в своей утопии Ш. Фурье, французский социалист-утопист.] свели! фаланстера-то и готова, да натура-то у вас
для фаланстеры еще не готова, жизни хочет, жизненного процесса еще не завершила, рано на кладбище!
— А коль так-с, то неужели вы бы сами решились, — ну там, ввиду житейских каких-нибудь неудач и стеснений или
для споспешествования как-нибудь
всему человечеству, — перешагнуть через препятствие-то?.. Ну, например, убить и ограбить?..
Потому, в-третьих, что возможную справедливость положил наблюдать в исполнении, вес и меру, и арифметику: из
всех вшей выбрал самую наибесполезнейшую и, убив ее, положил взять у ней ровно столько, сколько мне надо
для первого шага, и ни больше ни меньше (а остальное, стало быть, так и пошло бы на монастырь, по духовному завещанию — ха-ха!)…
Все в том, что я действительно принес несколько хлопот и неприятностей многоуважаемой вашей сестрице; стало быть, чувствуя искреннее раскаяние, сердечно желаю, — не откупиться, не заплатить за неприятности, а просто-запросто сделать
для нее что-нибудь выгодное, на том основании, что не привилегию же в самом деле взял я делать одно только злое.
В коридоре они столкнулись с Лужиным: он явился ровно в восемь часов и отыскивал нумер, так что
все трое вошли вместе, но не глядя друг на друга и не кланяясь. Молодые люди прошли вперед, а Петр Петрович,
для приличия, замешкался несколько в прихожей, снимая пальто. Пульхерия Александровна тотчас же вышла встретить его на пороге. Дуня здоровалась с братом.
Хоть я и настаивал давеча, что в присутствии вашего брата не желаю и не могу изъяснить
всего, с чем пришел, тем не менее я теперь же намерен обратиться к многоуважаемой вашей мамаше
для необходимого объяснения по одному весьма капитальному и
для меня обидному пункту.
— Вы написали, — резко проговорил Раскольников, не оборачиваясь к Лужину, — что я вчера отдал деньги не вдове раздавленного, как это действительно было, а его дочери (которой до вчерашнего дня никогда не видал). Вы написали это, чтобы поссорить меня с родными, и
для того прибавили, в гнусных выражениях, о поведении девушки, которой вы не знаете.
Все это сплетня и низость.
— Есть, — пробормотала Соня. — Ах да, есть! — заторопилась она вдруг, как будто в этом был
для нее
весь исход, — сейчас у хозяев часы пробили… и я сама слышала… Есть.
А потом опять утешится, на вас она
все надеется: говорит, что вы теперь ей помощник и что она где-нибудь немного денег займет и поедет в свой город, со мною, и пансион
для благородных девиц заведет, а меня возьмет надзирательницей, и начнется у нас совсем новая, прекрасная жизнь, и целует меня, обнимает, утешает, и ведь так верит! так верит фантазиям-то!
Все-таки
для него составляло вопрос: почему она так слишком уже долго могла оставаться в таком положении и не сошла с ума, если уж не в силах была броситься в воду?
«Лизавета! странно!» — подумал он.
Все у Сони становилось
для него как-то страннее и чудеснее, с каждою минутой. Он перенес книгу к свече и стал перелистывать.
Всего ужаснее было
для него встретиться с этим человеком опять: он ненавидел его без меры, бесконечно, и даже боялся своею ненавистью как-нибудь обнаружить себя.
Последнее было очень знаменательно
для Раскольникова: он понял, что, верно, Порфирий Петрович и давеча совсем не конфузился, а, напротив, сам он, Раскольников, попался, пожалуй, в капкан; что тут явно существует что-то, чего он не знает, какая-то цель; что, может,
все уже подготовлено и сейчас, сию минуту обнаружится и обрушится…
— Я, знаете, человек холостой, этак несветский и неизвестный, и к тому же законченный человек, закоченелый человек-с, в семя пошел и… и… и заметили ль вы, Родион Романович, что у нас, то есть у нас в России-с, и
всего более в наших петербургских кружках, если два умные человека, не слишком еще между собою знакомые, но, так сказать, взаимно друг друга уважающие, вот как мы теперь с вами-с, сойдутся вместе, то целых полчаса никак не могут найти темы
для разговора, — коченеют друг перед другом, сидят и взаимно конфузятся.
У
всех есть тема
для разговора, у дам, например… у светских, например, людей высшего тона, всегда есть разговорная тема, c’est de rigueur, [так уж заведено (фр.).] а среднего рода люди, как мы, —
все конфузливы и неразговорчивы… мыслящие то есть.
— Кофеем вас не прошу-с, не место; но минуток пять времени почему не посидеть с приятелем,
для развлечения, — не умолкая, сыпал Порфирий, — и знаете-с,
все эти служебные обязанности… да вы, батюшка, не обижайтесь, что я вот
все хожу-с взад да вперед; извините, батюшка, обидеть вас уж очень боюсь; а моцион так мне просто необходим-с.
Нет, если б я выдал им за
все это время, например, тысячи полторы на приданое, да на подарки, на коробочки там разные, несессеры, [Несессер — шкатулка со
всем необходимым
для дороги.] сердолики, материи и на
всю эту дрянь, от Кнопа, [Кноп — владелец галантерейного магазина на Невском проспекте в Петербурге.] да из английского магазина, так было бы дело почище и… покрепче!
Весьма вероятно и то, что Катерине Ивановне захотелось, именно при этом случае, именно в ту минуту, когда она, казалось бы,
всеми на свете оставлена, показать
всем этим «ничтожным и скверным жильцам», что она не только «умеет жить и умеет принять», но что совсем даже не
для такой доли и была воспитана, а воспитана была в «благородном, можно даже сказать в аристократическом полковничьем доме», и уж вовсе не
для того готовилась, чтобы самой мести пол и мыть по ночам детские тряпки.
Из яств, кроме кутьи, было три-четыре блюда (между прочим, и блины),
всё с кухни Амалии Ивановны, да сверх того ставились разом два самовара
для предполагавшихся после обеда чаю и пуншу.
Закупками распорядилась сама Катерина Ивановна с помощию одного жильца, какого-то жалкого полячка, бог знает
для чего проживавшего у г-жи Липпевехзель, который тотчас же прикомандировался на посылки к Катерине Ивановне и бегал
весь вчерашний день и
все это утро сломя голову и высунув язык, кажется особенно стараясь, чтобы заметно было это последнее обстоятельство.
«
Для кого же после этого делались
все приготовления?» Даже детей, чтобы выгадать место, посадили не за стол, и без того занявший
всю комнату, а накрыли им в заднем углу на сундуке, причем обоих маленьких усадили на скамейку, а Полечка, как большая, должна была за ними присматривать, кормить их и утирать им, «как благородным детям», носики.
Воспламенившись, Катерина Ивановна немедленно распространилась о
всех подробностях будущего прекрасного и спокойного житья-бытья в Т…; об учителях гимназии, которых она пригласит
для уроков в свой пансион; об одном почтенном старичке, французе Манго, который учил по-французски еще самое Катерину Ивановну в институте и который еще и теперь доживает свой век в Т… и, наверно, пойдет к ней за самую сходную плату.
Услышав это, Амалия Ивановна забегала по комнате, крича изо
всех сил, что она хозяйка и чтоб Катерина Ивановна «в сию минуту съезжаль с квартир»; затем бросилась
для чего-то обирать со стола серебряные ложки.
Прибавлю еще и повторю, что, несмотря на
всю мою очевидную уверенность, понимаю, что все-таки в теперешнем обвинении моем присутствует некоторый
для меня риск.
— Я-то в уме-с, а вот вы так… мошенник! Ах, как это низко! Я
все слушал, я нарочно
все ждал, чтобы
все понять, потому что, признаюсь, даже до сих пор оно не совсем логично… Но
для чего вы
все это сделали — не понимаю.
— Дичь! — завопил взбешенный до ярости Лужин, — дичь вы
все мелете, сударь. «Забыл, вспомнил, забыл» — что такое? Стало быть, я нарочно ей подложил?
Для чего? С какою целью? Что общего у меня с этой…
— Так, так, это так! — в восторге подтверждал Лебезятников. — Это должно быть так, потому что он именно спрашивал меня, как только вошла к нам в комнату Софья Семеновна, «тут ли вы? Не видал ли я вас в числе гостей Катерины Ивановны?» Он отозвал меня
для этого к окну и там потихоньку спросил. Стало быть, ему непременно надо было, чтобы тут были вы! Это так, это
все так!
Провиантский, хотя, впрочем, и не
все понимавший, кричал больше
всех и предлагал некоторые весьма неприятные
для Лужина меры.
После первого, страстного и мучительного сочувствия к несчастному опять страшная идея убийства поразила ее. В переменившемся тоне его слов ей вдруг послышался убийца. Она с изумлением глядела на него. Ей ничего еще не было известно, ни зачем, ни как, ни
для чего это было. Теперь
все эти вопросы разом вспыхнули в ее сознании. И опять она не поверила: «Он, он убийца! Да разве это возможно?»
— Штука в том: я задал себе один раз такой вопрос: что, если бы, например, на моем месте случился Наполеон и не было бы у него, чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы вместо
всех этих красивых и монументальных вещей просто-запросто одна какая-нибудь смешная старушонка, легистраторша, которую еще вдобавок надо убить, чтоб из сундука у ней деньги стащить (
для карьеры-то, понимаешь?), ну, так решился ли бы он на это, если бы другого выхода не было?