Неточные совпадения
— Добро пожаловать! — раздался старческий
голос князя, вставшего со стула, на котором он сидел у ломберного стола, следя за игрой четырех посторонних лиц, поднявших при словах князя от карт свои головы, мельком взглянувших на вошедшего и снова углубившихся
в игру.
В ушах ее звучал уверенный
голос этого человека. Она чувствовала, что
в нем есть то, чего недостает ей — сила и энергия.
Князь уже кого-то распекал во дворе. Его
голос был слышен
в комнате княжны.
— Стрясется, наверное, какая ни на есть беда! — решили все
в один
голос.
Антон Михайлович Шатов был тот самый «идеальный друг» княжны Маргариты Дмитриевны Шестовой, мысль о котором, подобно
голосу совести, возникла
в уме княжны перед роковой для нее беседой с Гиршфельдом
в «старом парке».
— Вы пришли… это хорошо… не как доктор… а как будущий ее муж! — слабым
голосом проговорил больной и повел уже затуманившимся взглядом
в сторону дочери. — Как доктор… не надо… умираю…
— Ваше сиятельство, ваше сиятельство, пожалуйте
в дом, там нарочный из города приехал! — раздался около нее
голос лакея.
В залу
в этот момент вошли с одной стороны присяжные заседатели, а с другой подсудимые, сопровождаемые судебными приставами. Когда те и другие уселись, резкий
голос третьего судебного пристава, прокричал: суд идет.
Эта серьезная, задушевная речь, твердая, непоколебимая решимость, звучавшая
в тон
голоса говорившего, таинственная обстановка, при которой зародилась
в нем это твердое желание, произвели на выслушавшего его внимательно монаха сильное впечатление.
Княжна припомнила весь разговор с Гиршфельдом. Его
голос, сперва вкрадчивый, а потом нахальный, раздавался
в ее ушах.
Тихо, едва слышно, ответила подсудимая на обычные вопросы председателя о звании, имени и отчестве, летах и роде занятий. Началось чтение коротенького обвинительного акта. Упавшим почти до шепота
голосом, побудившим председателя, предлагавшего ей вопросы, просить ее несколько раз говорить громче, признала себя княжна виновною
в обоих приписываемых ей преступлениях и повторила свое показание, данное у следователя.
— Сюда пожалуйте! — визгливым
голосом пригласила приезжего босоногая бабенка, распахнув первую дверь, выходящую
в зал.
В женской камере, согласно русской пословице: «где две бабы — базар, где три — ярмарка», стоял положительный гул от визгливых
голосов беседующих друг с другом арестанток, перемешанный с громким пестаньем ребят и криком последних. Типы арестанток тоже были все из обыденных, и лишь одна, лежащая
в дальнем уголке камеры на нарах, с сложенным арестантским халатом под головой, невольно привлекала к себе внимание.
— Что, болезная, отдохнула? — наклонилась она к молодой и
в тоне ее
голоса прозвучала нотка искренней жалости.
Она не успела докончить фразы, как Александрина,
в свою очередь, выпрямилась во весь рост и бесстрашно, скорее нагло, — именно нагло, думала и теперь княгиня, — смотря ей
в глаза, перебила ее, возвысив
голос...
—
В назначенный день и час, — начала она снова ровным
голосом, — и на назначенный вокзал будет доставлено и передано тысячу сто рублей; сто на дорогу…
— Войдите, — уже почти спокойным
голосом ответил он на почтительный стук
в дверь кабинета.
— Идите… подождите… меня
в кабинете… Я сейчас выйду… — задыхающимся, хриплым
голосом только мог произнести Николай Леопольдович, быстро приподнявшись на кровати и указывая Николаю Ильичу на дверь.
«Гораздо лучше!» — подсказывал ему
в ответ какой-то внутренний
голос.
Гиршфельд стал прогуливаться по зале, украшенной по стенам портретами и бюстами знаменитых русских и иностранных писателей. Его внимание
в особенности привлек великолепный, исполненный масляными красками поясной портрет М. Ю. Лермонтова,
в роскошной золоченой раме. До слуха Николая Леопольдовича доносился со сцены смешанный гул
голосов, прерываемый резким хохотом и визгливыми звуками скрипки. Репетиция была
в полном разгаре.
— Хорошо, я посижу, но не долго… — слабым
голосом, как бы нехотя сдаваясь, отвечала она и снова опустилась
в кресло.
— Не ее ли ты собираешься представить мне
в качестве дочери? — задыхающимся от злобы
голосом проговорила она.
— Это вы? Добро пожаловать! — сказал он
голосом,
в котором слышались металлические ноты.
—
В таком случае я попрошу вас выехать немедленно из моего дома, забыть, что у вас есть отец и мать… Я вас проклинаю!.. — хриплым
голосом закричал князь Василий, вскакивая с кресла и указывая сыну на дверь...
Стеша вздрогнула.
В его
голосе звучала правда.
В его проницательном взгляде и тоне его
голоса читалась и слышалась нескрываемая ирония.
По окончании молебна из спальни послышался слабый
голос больного и княгиня поспешила туда. Князь был
в полном сознании и чувствовал себя сравнительно лучше. Узнав, что о. Иоанн
в их доме, он пожелал его видеть. Приняв от него благословение, он попросил жену и дочерей удалиться.
В его
голосе слышались слезы.
— Эта тысяча рублей является для вас, дорогой Александр Алексеевич, лишь небольшим задатком, — медоточивым
голосом начал Гиршфельд. — Разве я не понимаю, сколько услуг сделали вы мне
в этом деле, вы были главным моим сотрудником и несли
в нем самые тяжелые обязанности. Пробыть более года с глазу на глаз с этим идиотом, одно уж чего-нибудь да стоит.
Последние слова она произнесла совсем уже ослабевшим
голосом, шатаясь отступила к креслу и буквально упала
в него. Князь Виктор сунул
в карман револьвер, быстро опустился перед ней на колени и стал целовать ее похолодевшие руки, обливая их горячими слезами.
Это
голос первого его палача — Александры Яковлевны Пальм-Швейцарекой. Он почти и теперь, как и тогда, теряет сознание. Он припоминает, как он очнулся от обморока
в кабинете князя Александра Павловича, на той самой оттоманке, где лежал мертвый, отравленный по его наущению князь. Он и теперь, как и тогда, быстро вскочил с кровати и несколько раз прошелся по камере. Глубоко вздохнув, он сел снова.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый
голос света //
В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда,
в туз из пистолета //
В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и
в сраженье // Раз
в настоящем упоенье // Он отличился, смело
в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался
в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери //
В долг осушать бутылки три.
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, //
В очках и
в рыжем парике. // Как истинный француз,
в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На
голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, // Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
И постепенно
в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. // То видит он: на талом снеге, // Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит
голос: что ж? убит. // То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, // То сельский дом — и у окна // Сидит она… и всё она!..
И скоро звонкий
голос Оли //
В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, // Был должен ехать с нею
в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива была, // Но Таня плакать не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. // Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Они поют, и, с небреженьем // Внимая звонкий
голос их, // Ждала Татьяна с нетерпеньем, // Чтоб трепет сердца
в ней затих, // Чтобы прошло ланит пыланье. // Но
в персях то же трепетанье, // И не проходит жар ланит, // Но ярче, ярче лишь горит… // Так бедный мотылек и блещет, // И бьется радужным крылом, // Плененный школьным шалуном; // Так зайчик
в озими трепещет, // Увидя вдруг издалека //
В кусты припадшего стрелка.