Неточные совпадения
Одновременно с выходом пассажира, из багажного вагона
был выброшен
большой чемодан желтой кожи.
Было ли это следствием его происхождения от колена Левитова (отец его, хотя и
был лютеранином, но происходил из немецких евреев), или же он
был просто продуктом современного жидовствующего веяния времени? Решить этот вопрос затруднительно. Отец его, бедный учитель музыки, упорно отрицал свое семитическое происхождение. Сын же, наоборот, громко заявлял, что с
большим удовольствием готов причислить себя к потомкам Израиля, чем к утопающей в своем глубокомыслии немецкой нации.
Решетка
была четырехугольной формы и на четырех углах ее
было водружено по
большому медному кресту.
Свой ежедневный режим княгиня также не изменяла для гостей, которые, по
большей части соседние помещики и губерские власти, по несколько дней гостили в Шестове, ведя себя совершенно как дома, заказывали себе в какое хотели время завтраки (два повара, один переманенный князем из клуба, а другой старик, еще бывший крепостной, работали, не покладая рук, в обширной образцовой кухне), требовали себе вина той или другой марки из переполненных княжеских погребов, не мешали хозяевам, а хозяева не мешали им, и обе стороны
были чрезвычайно довольных друг другом.
Черные как смоль волосы с синеватым отливом, цвета вороньего крыла, всегда с небрежно сколотой на затылке роскошной косой, оттеняли матовую белизну ее лица с правильными, но нерусскими чертами, лучшим украшением которого
были большие, выразительные, по меткому определению одного заезжего в Т. генерала агатовые глаза, смотревшие смело, бойко и прямо при обыкновенном настроении их владелицы.
Ломберный стол стоял в глубине террасы влево; вправо, ближе к балюстраде,
было несколько железных садовых столов, стульев и кресел. На одном из них сидела с книжкою в руках и княжна Маргарита, положившая при появлении Гиршфельда книжку на колени и устремившая на него в упор взгляд своих
больших глаз.
С левой стороны находилась громадная арка с приподнятой на толстых шнурах портьерой, открывавшей вид в следующую комнату-альков, всю обитую белой шелковой материей. В глубине ее виднелась пышная кровать, а справа роскошный туалет, с
большим овальным зеркалом в рамке из слоновой кости. Альков освещался молочного цвета фонарем, спускавшимся из центра искусно задрапированного белоснежным шатром потолка. Пол
был устлан белым ангорским ковром.
Ученье таким образом
было заброшено, а князь положительно не расставался с Николаем Леопольдовичем, все более и более привязываясь к нему и открывая с каждым днем в нем все
большие достоинства и массу знаний.
Они
были знакомы ранее немного в Т. Среди
большого города, почувствовав себя, как всегда в толпе, более одинокими, они сошлись.
В углу, между окнами, стоял косяком
большой письменный стол на шкафчиках. Он
был завален книгами и тетрадями. Посредине лежала какая-то неоконченная рукопись.
Быть может это происходило оттого, что она сама не располагала
большими деньгами, глядя из рук мужа, но только ему приходилось прибегать к вымышленным рассказам о бедственном положении его семьи, о старых студенческих, его беспокоящих, долгах, о чем будто бы ему сообщают и напоминают в получаемых им из Москвы письмах, и только тогда княгиня, желая его утешить, раскошеливалась, но при этом, — он это заметил, — на ее лицо всегда набегала какая-то тень.
Это
был лучший номер в гостинице. Он
был угловой и состоял из двух
больших комнат и передней.
Дом князя Дмитрия Павловича
был весь виден с этой скамейки. Он выделялся среди других строений, несмотря на мрачную дикую окраску, своим уютным, приветливым видом. Стекла его пяти окон с зелеными ставнями
были замечательно чисты и ярко блестели на солнце. За
большими, окрашенными в такую же, как и дом, краску, отворенными настежь воротами виднелся усыпанный песком двор, содержавшийся в идеальной чистоте. Со двора направо, в дом вело парадное крыльцо, обтянутое чистой парусиной.
Зала, в которую он вступил из передней,
была большая.
— Да так! С одним моим знакомым
был случай не в пример необыкновеннее вашего. Жил это он в своем имении Харьковской губернии, сад у него
был при доме
большой, а за садом болото. Вот он раз утречком взял ружье, собаку крикнул — Нормой звали — и отправился через сад на болото. Собака вперед убежала и на болоте уже стойку сделала, а он только что к нему подходить стал, как вдруг из дому лакей бежит.
По закону же, если завещание
будет признано недействительным, ты получаешь свою вдовью часть из имении и капиталов и становишься естественною онекуншей твоего сына — это выйдет много
больше и лучше.
Туда также
был приглашен весь город и должны
были отправиться архирей, начальник губернии и
большая часть т-ского духовенства.
Венки на гробницах князей Шестовых завяли. На могиле Якова
был поставлен, по распоряжению Карамышева,
большой деревянный крест.
Большая или так называемая Екатерининская зала московского окружного суда
была буквально переполнена самой разнообразной публикой.
Последних не трудно
был отличать от вторых, по громадным новым, с иголочки, портфелям, неизменно находящимся под мышкой, высоко поднятым головам и дельному, серьезному выражению порой даже еще безусых лиц. Так и казалось, что эти юнцы, эти мальчики, только что сорвавшиеся со школьной скамьи, сразу заиграли в
больших. Так ходят, с инстинктивным сознанием самой природой данного им назначения, вылупившиеся птенцы орлов-стервятников и коршунов.
Однажды он возвратился в Москву из одного провинциального города, куда ездил за
большую сумму в качестве гражданского истца и частного обвинителя со стороны очень и очень скомпрометированного в деле лица. Подсудимая
была торжественно оправдана, и газеты рассказывали, что Левицкий, не дождавшись вердикта присяжных заседателей, скрылся из залы судебных заседаний.
Гиршфельд не ограничился одной своей квартирой и нанял другое помещение на бойкой торговой улице, где завел контору и принимал в известные часы. Обстановка конторы также
была роскошна. Кроме того, как повествовали некоторые московские всезнайки. Николай Леопольдович
был настоящим владельцем скромного Кабинета справок и совещаний, существовавшего в Москве под фирмою отставного полковника Андрея Матвеевича Вурцеля,
большого пройдохи, служившего когда-то в штате московской полиции.
К княгине собрался весь московский
большой свет, крупные литературные силы, знаменитости адвокатуры; в салон же княжны стекалось более разношерстное общество: курсистки, — студенты, начинающие адвокаты, артисты, художники, мелкие литераторы и сотрудники московских газет, в числе которых
был даже и протеже Николая Леопольдовича — Николай Ильич Петухов.
— И теперь не мало, а по истечении траура
будет еще
больше, а к тому времени двести тысяч перейдут в семейство Шатовых, — отвечал Гиршфельд.
Она по утрам
была почти не в силах подняться с постели и лишь к вечеру боли немного стихали, чтобы утром повториться с еще
большею силою.
Муж больной созвал наконец
большой консилиум, на который
был приглашен и знаменитый диагност.
Его привели в спальню. Больная сладко спала на пуховиках. Знаменитость мельком посмотрела на нее и внимательным взглядом окинула спальню. Это
была большая комната, в углу которой стоял огромный киот, уставленный образами в драгоценных окладах. Перед ним горело семь лампад.
Встреча двух друзей после
большого перерыва
была сдержана. Шатов объявил, что приехал проститься.
Я отказываюсь, во-первых, от моего жалованья, а во-вторых — я много зарабатываю и теперь, я надеюсь на
большее — я
буду выплачивать тебе проценты на потерянные по моей оплошности деньги и понемногу погашать капитал.
— У меня
будет к тебе
большая,
большая просьба, — обратился он к ней.
Они не могли понять, — он не выдал им своей тайны, — что заставляет его менять
большой город, прекрасную практику, кафедру старейшего русского университета, которую он не нынче — завтра должен
был занять, на казенную службу в далекой Сибири.
Вдруг с парохода раздался выстрел. Все бросились туда и вбежали на палубу. Антон Михайлович
был уже мертв и лежал навзничь. В правом виске зияла огнестрельная рана, весь пол около него
был залит кровью, невдалеке валялся револьвер
большого калибра. Дали знать в город.
В громадном, роскошном доме князей Гариных, на набережной реки Фонтанки, царила какая-то тягостная атмосфера. Несмотря на то, что это
был разгар сезона 187* года, солидному швейцару, видимо из заслуженных гвардейцев, с достоинством носившему княжескую ливрею и треуголку, привычно и величественно опиравшемуся на булаву, с блестевшим, как золото, медным шаром, —
было отдано строгое приказание: никого не принимать.
Было воскресенье, четвертый час дня — визитные часы петербургского
большого света.
Княгиня Зоя Александровна Гарина принадлежала в
былые годы к выдающимся петербургским красавицам
большого света.
Яков Никандрович
был болезненный, чахоточный, раздражительный человек, и скоро умер, не принеся своею смертью
большого огорчения ни жене, ни дочери.
В доме князя
было большое оживление, так как с неделю уже гостили: брат Ивана Васильевича — князь Василий, его жена — Зоя Александровна, тринадцатилетний сын Виктор и две дочери, — старшая Соня, ровесница Шуре, и десятилетняя Анюта.
Александра Яковлевна
была очень довольна хотя только надеждой получить место, да еще в
большом городе, в столице.
Оставалась еще одна дорога, — дорога актрисы, но Александра Яковлевна
была слишком благоразумна, чтобы решиться вступить на шатене театральные подмостки одинокой, беспомощной, беззащитной, и
была слишком самолюбива, чтобы обречь себя при подобных условиях на театральное «небытие» или, что тоже, на жизнь третьестепенной артистки, — хотя следует сознаться, что поступление на сцену играло
большую роль в составленном ею плане.
Пять
больших комнат, составлявших квартиру Александры Яковлевны, казались небольшими и уютными, так как величина их скрадывалась массою разнообразной мебели, тяжелых портретов, драпировок, картин в роскошных рамах, ламп и бра; ее будуар и спальня
были отделаны так же, как у покойной княгини Зинаиды Павловны в Шестове, с тою лишь разницею, что пунцовый цвет будуара заменен
был голубым.
Он
был большой руки bonvivant, лихой собутыльник и страстный любитель женщин.
По наружности, это
была полненькая, невысокого роста, довольно пикантная шатенка, с
большими, сумасшедше-восторженными глазами, которыми она артистично управляла, придавая им, сообразно обстоятельствам, то или другое выражение.
Была ли в этом доля правды — неизвестно, но Моисей Соломонович до прекрасного пола, к
большому горю его жены, Ревеки Самуиловны,
был на самом деле очень падок.
«Сказать
больше, — мелькнуло в ее голове, — лучше
будет».
У мирового судьи он получал
больше жалованья, да и доходы
были не грошевые.
За свою сибирскую долголетнюю службу Иван Флегонтович скопил изрядный капитал, и хотя не любил говорить об этом, но сам предложил и аккуратно платил сыну и снохе тридцать рублей в месяц за стол и квартиру, — что
было в хозяйстве
большим подспорьем, тем более, что Стеша даже не переменила квартиры, устроив отцу мужа кабинет последнего, и перенеся письменный стол в довольно обширную спальню.
Время свое он делил между посещениями
большого петербургского света, куда
был принят по праву имени и богатства, и безумными оргиями с товарищами, как офицерами и другими представителями «золотой» петербургской молодежи.
Самою равною для нее партиею, по мнению и приговору высшего судилища петербургского
большого света, разделяемому и родителями красавицы,
был князь Владимир Александрович Шестов, но с ним-то княжна Анна и вела себя еще загадочнее, чем с другими: она прямо не обращала на него ни малейшего внимания, всецело и всюду игнорируя его присутствие, даже у себя дома.
— Чтобы в течение недели деньги
были в моем столе. Приезжайте в театр, заходите ко мне в уборную, разрешаю даже поднести мне подарок. По вторникам собираются у меня.
Больше, пока, мне сказать вам нечего. Прощайте.
Главною причиною растройства денежных дел семейства князей Гариных, кроме стоящей баснословно-дорого придворно-светской жизни,
был сам князь Василий, ведший
большую игру в карты и на бирже, первую несчастливо, а последнюю неумело, как неумело вел дела и по имениям, которые ему приносили чуть не убыток, а для управляющих
были золотыми днами.
Наконец, наступил день свадьбы, которая и
была отпразднована с надлежащим великолепием и пышностью. Весь петербургский
большой свет принес свои поздравления «прелестным, созданным друг для друга» — как утверждали все — новобрачным. Княжна Анна Васильевна Гарина стала княгиней Шестовой.