Неточные совпадения
Хорь расплодил
большое семейство, покорное и единодушное; у Калиныча
была когда-то жена, которой он боялся, а детей и не бывало вовсе.
«А что, — спросил он меня в другой раз, — у тебя своя вотчина
есть?» — «
Есть». — «Далеко отсюда?» — «Верст сто». — «Что же ты, батюшка, живешь в своей вотчине?» — «Живу». — «А
больше, чай, ружьем пробавляешься?» — «Признаться, да». — «И хорошо, батюшка, делаешь; стреляй себе на здоровье тетеревов, да старосту меняй почаще».
Ей
было на вид лет тридцать; худое и бледное лицо еще хранило следы красоты замечательной; особенно понравились мне глаза,
большие и грустные.
Радилов, должно
быть, догадался по выражению моего лица, что мне «искусство» Феди не доставляло
большого удовольствия.
— Глупый человек-с, — промолвил он, когда тот ушел, — совершенно необразованный человек, мужик-с,
больше ничего-с. Дворовым человеком его назвать нельзя-с… и все хвастал-с… Где ж ему
быть актером-с, сами извольте рассудить-с! Напрасно изволили беспокоиться, изволили с ним разговаривать-с!
Лощина эта имела вид почти правильного котла с пологими боками; на дне ее торчало стоймя несколько
больших белых камней, — казалось, они сползлись туда для тайного совещания, — и до того в ней
было немо и глухо, так плоско, так уныло висело над нею небо, что сердце у меня сжалось.
У второго мальчика, Павлуши, волосы
были всклоченные, черные, глаза серые, скулы широкие, лицо бледное, рябое, рот
большой, но правильный, вся голова огромная, как говорится с пивной котел, тело приземистое, неуклюжее.
Все лицо его
было невелико, худо, в веснушках, книзу заострено, как у белки; губы едва
было можно различить; но странное впечатление производили его
большие, черные, жидким блеском блестевшие глаза; они, казалось, хотели что-то высказать, для чего на языке, — на его языке по крайней мере, — не
было слов.
Я пошел в направлении леска, повернул направо, забирал, все забирал, как мне советовал старик, и добрался наконец до
большого села с каменной церковью в новом вкусе, то
есть с колоннами, и обширным господским домом, тоже с колоннами.
— Да, да! — подхватили другие. — Ай да Александра! подкузьмила Купрю, неча сказать…
Пой, Купря!.. Молодца, Александра! (Дворовые люди часто, для
большей нежности, говоря о мужчине, употребляют женские окончания.)
Пой!
Я не дождался конца сделки и ушел. У крайнего угла улицы заметил я на воротах сероватого домика приклеенный
большой лист бумаги. Наверху
был нарисован пером конь с хвостом в виде трубы и нескончаемой шеей, а под копытами коня стояли следующие слова, написанные старинным почерком...
У Андрюши
были большие светлые, влажные глаза, маленький ротик, правильный нос и прекрасный возвышенный лоб.
Он
был в
большом волненье: мигал глазами, неровно дышал, руки его дрожали, как в лихорадке, — да у него и точно
была лихорадка, та тревожная, внезапная лихорадка, которая так знакома всем людям, говорящим или поющим перед собранием.
Он
пел; все слушали его с
большим вниманьем.
Действительно, в наших краях знают толк в пении, и недаром село Сергиевское, на
большой орловской дороге, славится во всей России своим особенно приятным и согласным
напевом.
— А признайтесь-ка, — прибавил он, вдруг взглянув на меня сбоку, — я должен вам казаться
большим чудаком, как говорится, оригиналом, или, может
быть, пожалуй, еще чем-нибудь похуже: может
быть, вы думаете, что я прикидываюсь чудаком?
Я его не помню; сказывают, недалекий
был человек, с
большим носом и веснушками, рыжий и в одну ноздрю табак нюхал; в спальне у матушки висел его портрет, в красном мундире с черным воротником по уши, чрезвычайно безобразный.
Дверь тихонько растворилась, и я увидал женщину лет двадцати, высокую и стройную, с цыганским смуглым лицом, изжелта-карими глазами и черною как смоль косою;
большие белые зубы так и сверкали из-под полных и красных губ. На ней
было белое платье; голубая шаль, заколотая у самого горла золотой булавкой, прикрывала до половины ее тонкие, породистые руки. Она шагнула раза два с застенчивой неловкостью дикарки, остановилась и потупилась.
Имение свое Тихон Иванович завещал, как и следовало ожидать, своему почтеннейшему благодетелю и великодушному покровителю, «Пантелею Еремеичу Чертопханову»; но почтеннейшему благодетелю оно
большой пользы не принесло, ибо вскорости
было продано с публичного торга — частью для того, чтобы покрыть издержки надгробного монумента, статуи, которую Чертопханов (а в нем, видно, отозвалась отцовская жилка!) вздумал воздвигнуть над прахом своего приятеля.
Примется Чертопханов расписывать своего Малек-Аделя — откуда речи берутся! А уж как он его холил и лелеял! Шерсть на нем отливала серебром — да не старым, а новым, что с темным глянцем; повести по ней ладонью — тот же бархат! Седло, чепрачок, уздечка — вся как
есть сбруя до того
была ладно пригнана, в порядке, вычищена — бери карандаш и рисуй! Чертопханов — чего
больше? — сам собственноручно и челку заплетал своему любимцу, и гриву и хвост мыл пивом, и даже копыта не раз мазью смазывал…
Чертопханов шел
большими шагами, не останавливаясь и не оглядываясь; Малек-Адель —
будем называть его этим именем до конца — покорно выступал за ним следом.
Вот и порешили господа, что лечить меня
больше нечего, а в барском доме держать калек неспособно… ну, и переслали меня сюда — потому тут у меня родственники
есть.
— Вижу я, что сижу я этак будто на
большой дороге под ракитой, палочку держу оструганную, котомка за плечами и голова платком окутана — как
есть странница!
— Помните, барин, — сказала она, и чудное что-то мелькнуло в ее глазах и на губах, — какая у меня
была коса? Помните — до самых колен! Я долго не решалась… Этакие волосы!.. Но где же их
было расчесывать? В моем-то положении!.. Так уж я их и обрезала… Да… Ну, простите, барин!
Больше не могу…
— Оно точно; и мешок
был большой: на две недели бы хватило. Да кто его знает! Прореха, что ль, в нем произошла, а только как
есть нету дроби… так, зарядов на десять осталось.
Вошедший на минутку Ермолай начал меня уверять, что «этот дурак (вишь, полюбилось слово! — заметил вполголоса Филофей), этот дурак совсем счету деньгам не знает», — и кстати напомнил мне, как лет двадцать тому назад постоялый двор, устроенный моей матушкой на бойком месте, на перекрестке двух
больших дорог, пришел в совершенный упадок оттого, что старый дворовый, которого посадили туда хозяйничать, действительно не знал счета деньгам, а ценил их по количеству — то
есть отдавал, например, серебряный четвертак за шесть медных пятаков, причем, однако, сильно ругался.
Наконец мы, однако, сошлись с ним на двадцати рублях. Он отправился за лошадьми и чрез час привел их целых пять на выбор. Лошади оказались порядочные, хотя гривы и хвосты у них
были спутанные и животы —
большие, растянутые, как барабан. С Филофеем пришло двое его братьев, нисколько на него не похожих. Маленькие, черноглазые, востроносые, они, точно, производили впечатление ребят «шустрых», говорили много и скоро — «лопотали», как выразился Ермолай, но старшому покорялись.
В телеге перед нами не то сидело, не то лежало человек шесть в рубахах, в армяках нараспашку; у двоих на головах не
было шапок;
большие ноги в сапогах болтались, свесившись через грядку, руки поднимались, падали зря… тела тряслись…
Вы едете по зеленой, испещренной тенями дорожке;
большие желтые мухи неподвижно висят в золотистом воздухе и вдруг отлетают; мошки вьются столбом, светлея в тени, темнея на солнце; птицы мирно
поют.