Глава 17. Солдаты темноты
Из смоляного непробиваемого бескрайнего Мрака коридора, изредка доносится тихое завывание сквозняка, как неприкаянного голодного зверя, и едва слышимый шелест раскрошенного песка и брошенного мелкого мусора…
Сержант Борис Устрицкий сидит на посту, за бутовой кладкой, в своеобразном каменном гнезде, проверяя в который раз от скуки пулемет Дегтярева, и посматривая по сторонам.
Перед ним, как звезда в небе, сияет маленькая щель выхода, от которой, под уклоном вверх, уходящего тоннеля в 60—70 метров, раскрывается смутное пространство вздыбленных ощерившихся острыми углами, стен…
Гнетущая тишина катакомб и гипнотическое оцепенение нависших гротескных скал, усыпляют своим однообразием, и черно монолитной Незыблимостью. Кажется, все в мире остановилось. И ты тоже. Любое движение, резкий поворот, внимательный взгляд, слишком глубокий вздох — ломают подземную гармонию мертвого безмолвия и заставляют вновь замереть и не двигаться… Даже остановить мысли, прервать их причудливо-узорчатый поток, ибо какая-нибудь из них может прогреметь как упавшее нелепое железо в пропасть, сотрясая уступы валунов. Как незаметный наваливающийся сон, глыбы будто улыбаясь, тянут к себе, завораживающе всасывают, как топь, в забытый горький Камень…
Устрицкий встряхивает головой, отгоняя темную навязчивую хмарь. Трет глаза и старается отвлечься, занять себя чем-нибудь, в который раз снимает и вставляет части пулемета, перебирает запасные диски, чтобы не провалиться в темный омут мрачно играющих с разумом каменоломен.
Вдруг сзади, из глубины коридора, раздается подозрительный шорох… Устрицкий плавно, как кошка, уходит в тень, вскидывая автомат. Шаркающие звуки превращаются в тяжелые небрежные шаги… Появляется слабый размытый огонек лучины.
— Стой! Кто идет? — выкрикивает сержант, — Еще шаг и стреляю!
— Я это… Тихо ты, не шуми! Призраков разбудишь… — посмеивается голос из темноты, — Куда не пойди — везде все за оружие хватаются! Вместо теплых слов приветствия… Паранойя просто от мрака началась повсеместно! Да свои, уже успокойся, кто там?
— Свои говоришь? Пароль? — пронзительно щелкает затвор, — Сейчас и поймем, кто свой, кто чужой! Говори, живо!
— Тьфу, ты пропасть, — хрипит голос, — пароль? Кажись запамятовал… что ли? Сейчас может…
— Так, дорогой! Стой не двигайся! Руки кверху! И лицом к стене! Я сейчас подойду! И не дергайся, ты на мушке!
— Ну, совсем с ума посходили! — смеется незнакомец, — Своих перестали узнавать! Что дальше будет? Так и палить друг в друга начнем почем зря…
— Разговорчики! Тихо там и стой на месте! Я сейчас…
— Не суетись, служивый, — усмехается голос, — лучше за входом смотри! А то враг обойдет, моргнуть не успеешь… Пароль 28—72 на сегодня, остынь уже, хоть малость…
— Ага! Верно! Ты кто? Не могу разобрать…
— Ну ты даешь, Борька! Скоро и себя не узнаешь…
Из темноты вырастает фигура Кагина с папиросой во рту.
— Теперь признал? Сокол ясный…
— Так точно, товарищ комиссар! Во мраке этом и не поймешь сразу… кто приближается!
— Да нет, все правильно, Боря! Сделал как надо. Я просто намеренно слегка проверял бдительность…
— А если бы шмальнул очередью? От нервов и вообще? Чтоб сразу наверняка, без лишних разговоров? Что тогда?
— Ну, во-первых, я с той, с нашей стороны пришел, чтобы в меня стрелять! А во-вторых, от меня агрессии не было… Ситуация требовала простой проверки. Если бы я молчал или полез на рожон — другое дело! А тут все контролируемо проходило…
— А ты как здесь, Николай Александрович? По делу? Или как?
— Гуляю! — усмехается Кагин, покачиваясь, слегка подвыпивший, дохнув перегаром, и выпуская кольца табачного дымы вверх, заходит за каменную кладку, чтобы не было видно огонька папиросы, — Уже третьи сутки отдохнуть не могу! Не спится. Давят и тьма эта бескрайняя и глыбы эти зависшие, кажется раздавят тебя в один миг… как назойливую муху!
Решил пройтись! Развеяться немного, заодно посты проверить и на свет живой, хоть глазком глянуть…
Тяжело как-то на душе… Словно огромный мощный магнит вниз тянет! В самую Пропасть! Сил нет… Закуривай!
— Спасибо! Бывает… Катакомбы эти такие! Очень непредсказуемые…. Только с виду камень заброшенный, чуть вглубь шагни — все понеслось! В башке целый карнавал начинается — и чувств, и мыслей всяких странных! И образов ненормальных. Как кладезь возможностей, где может появиться все что угодно. Что в них кроется и за столетия не поймешь… Все тут неуловимо и призрачно. Они как затаившийся мифический дракон, играющий… Принимающий любые формы и облики! И что у него на уме… ни вжись не догадаешься! Попробуй, пойми, что этот камень угрюмый думает и чем обернется? Что тут что-то Живое есть — я голову даю на отсечение! Оно реальней, чем я сам! Только вот одно понять не могу — за нас Оно или против? Иногда, кажется, что защищает изо всех сил, а иногда такой страх берет, ни с чего просто, будто разможжит тебя сейчас что-то! И черт его разбери, что тут творится!
— Ты Боря, извини, но ты часом, газа немецкого лишнюю порцию не хлебнул? И фантазия разыгралась? — затягивается Кагин папиросой, — Ерунда все это! Воспаленное тяготами нашего пребывания здесь, воображение! Не более… Не знаю… Не верю я… в химер всяких! Все это, даже если и привидится в темном коридоре какая-нибудь хрень, так это продукт нашей крайней усталости и голода. Полного ослабления организма и раскаленного рассудка, который работает уже как загоревшейся мотор… Пройдет это все, когда придем в норму!
— Очень реалистично для химер, я бы сказал — жестко! Порой реальней, чем все что видишь! То, что постоянно многим галиматья всякая слышится — звуки в темноте, лязганье, топот, как лошадиный, голоса визгливые и утробные — это еще ладно! Но когда встречаешь и разговариваешь с человеком по часу и более, которого нет в гарнизоне — вот, это номер! Будучи в трезвом уме… Это уже полный аут!
Или этот пристальный взгляд, когда идешь по коридору, в спину, прожигающий, насквозь, словно считывающий все твои мысли и чувства, аж до холодной дрожи!
Нет! Тут явно что-то обитает и оно гораздо сильнее и могущественнее нас! Может, конечно, оно нам и помогает…
— Расстройство психики и все! Я ощущаю только тяжесть гнетущую этих катакомб… Но это естественно. Потому что место непривычное для жизни человека! Мрак беспросветный, склеп беспредельный, дикая глубина, ледяной прожигающий холод, замкнутое лабиринтом пространство… Отсюда и все болезненные реакции! Ничего, выйдем наружу, все станет на свои места! Станем прежними…
— Хорошо бы! Только иногда кажется, что нет нам обратной дороги и утягивает нас Что-то незаметно и неотвратимо в свои потерянные бездны… И хотим мы или нет, а уходим все глубже и глубже… Перерождаемся в плоть Тьмы…
— Брось, Боря! На хлебни чуток, для уверенности и храбрости! — Кагин протягивает фляжку, — Мозги прочищает лучше любой терапии…
— Что это?
— Коньяк трофейный… Из последней вылазки, разжились малость… Как-то называется… замудренно по ихнему, этикетку помню, когда разливали из бутылки по фляжкам, по-немецки что-то Эугене Гоурри что ли? Вроде как Евгений Гоурри на наш лад, или вроде того… Не важно! Продукт отличный… Только не переборщи! А то здесь пост все-таки!
— Ладно… понял! Благодарю. Топлива закинуть не помешает… огонька в окоченевшее тело, — Устрицкий делает несколько глотков, — Ох… как продрало, крепкий! Гансы тоже умеют делать… Хорошо!
— Вот так! — смеется Кагин, — Теперь все твои драконы разлетятся по своим норам! Ничего не останется!
— Если бы все враги так легко разлетались, — смеется Устрицкий, — мы бы уже давно здесь не сидели! А то все больше в трясине камня тонем…
— Ничего! Выкарабкаемся… Нас никакая фашистская зараза не возьмет! Буржуев в Гражданскую разбили в пух и прах и этих тварей разгоним… А ты чего в одиночестве скучаешь? Где напарник? Номер два? Не по уставу…
— Я его в штаб послал, скоро будет. Мы движение засекли недалеко — колонна грузовиков прошла и пехота что-то близко забегала… Может замышляют что!
— Понятно. Позиция у тебя необычная. Спуск прямой и крутой… Как за нашей зениткой сидишь, ствол вверх уходит!
— Ага! Уклон в 35 градусов идет, ровно вниз, или вверх! Как, откуда смотреть…
Ничего, коньяк то в голове заплясал! Завеселело на душе… Туман этот мутный подземный кажется и вправду рассеивается! Тяжесть уходит.
— А я тебе, о чем толкую! Мы в постоянном напряжении находимся, как электрический ток через нас идет, оно и понятно — иначе нельзя, но иногда чуток сбросить груз стоит…
Русский хмель — это самое непредставимое и неподвластное оружие… все одолеет! Не каждому дано…
Звук осыпающихся камней у входа заставляет мгновенно схватиться за оружие…
— Что там? — щурится Кагин, туша папиросу о камень, — Зверушка пробежала? Или просто осыпь…
— Просто ничего не бывает! — Устрицкий поднимает ствол пулемета, — А зверушки тут только немецкие шарахаются, других нет… Сейчас поглядим!
— Вроде стихло! Надо ближе подойти! Во всем разобраться…
— Нет, товарищ комиссар! Останемся здесь, может они этого и ждут… Чтобы мы вышли. Пусть сами заявятся в нашу родную темень… И там уже все… Выхода им не будет!
— Хорошо. Подождем здесь… У нас тут только шагни и как в болото… Назад не вернешься! Чего только нет.
— Это да… Одних лазов как в музее — разных видов и форм. Тут недалеко шахтный ход вверх есть, цивильный с металлической лестницей, все как положено! Наверху решетка… Так фашисты, падлы, его засекли, завалили глыбами камней и еще до полноты картины рядом крупнокалиберный пулемет поставили! Боятся нас, как черт ладана…
— Да, мы произвели на них неизгладимое впечатление, за эти недели! — Кагин чуть приседает, выставляя вперед, меж камней, руку с пистолетом, — Тишина наверху вроде… Только птица, кажись, чего-то надрывается! Потеряла что ли что-то… Уж как заливается, бедолага голосит жалостливо!
— Значит, потревожил кто-то, ее покой… Гнездо нарушил, или еще что! Кто-то ползает у входа. Не иначе!
— Думаешь, все-таки фриц скребется? Как-то не похоже… Но если так, малыми группами они у каменоломен не ходят! А если они резко в проход сыпанут? Может, подмогу вызовем? Резервный взвод рядом! Допустить проникновение в расположение гарнизона, мы не можем!
— Это излишне… Там щель очень узкая, только ребенок может пролезть или взрослый еле протиснуться. Сколько бы гансов не было, внезапной массовой атаки не будет! Они просто застрянут! И их поодиночке можно перебить…
Не полезут они в такой тесный проход… большим количеством! Так что все под контролем!
— Слышишь что-нибудь? Я — нет… Может, зря мы переполошились? Камень упал просто, ветер только шумит, и песок сыплется, и птица неугомонная смолкла! Надо посмотреть…
— Нет, Николай Александрович! Ждем… На нравится мне это затишье. Немец тоже не дурак стал, как к катакомбам подкрадываться. Научился, стервец!
— Ладно, посидим еще немного, потом я осторожно схожу… Если что ты здесь есть! В качестве 2-й линии обороны. Как уже заебало на одном месте сидеть, хочется уже взорваться, взлететь, шарахнуться головой об стену, пробить каменный панцирь и вырваться наружу, вспорхнуть как птица, та, что на воле сейчас курлыкала! Когда блять, эта подземная эпопея уже закончится? Замучила до остервенения! Как раньше воевали…
— Тихо! К нам гости…
— Да где? Я ничего не вижу!
— Вон, гляди там слева…
У входа проскользнув, ложится тень. Раздаются приглушенные голоса…
— Пожаловали, суки! — хрипит Кагин, чуть кашляя, и взводя курок трофейного парабеллума, — Милости просим, баварцы ебаные! Сейчас отхватите, как положено!
— Не торопитесь! — одергивает Устрицкий, — Пусть залезут… Чтоб наверняка!
В узкий пролом просовывается грузная фигура, перекрывая свет… Становится сразу непроглядно темно. Слышны только звуки осыпающегося камня и глухая возня. Потом словно что-то падает и начинают нервно мелькать лучи фонариков, ища что-то осязаемо знакомое, хоть какую-то опору в непредсказуемом царстве мрака. Доносится металлический лязг оружия и мягкая поступь…
— Вот теперь пора! — выдыхает Устрицкий, — Самое время для охоты…
Длинная пулеметная очередь громом разрывает давящую тишину подземелья. Огненные молнии прошивают мрак и бьют по камням у входов. Раздаются крики проклятий, резкая ругань, лучи фонарей мечутся, кто-то падает скошенный метким огнем, кто-то вопит от ран.
В ответ несутся несвязные хлопки винтовочных выстрелов…
Устрицкий яростно вжимает курок, сотрясаясь отдачей в бешенном темпе, вышибая сноп пламени.
Кагин разряжает весь магазин, вставляет другой. Немцы быстро скрываются, втаскивая назад убитых или раненых…
Устрицкий прошивает для профилактики пустое «окошко» входа, и быстро меняет диск. Опять повисает тяжелая хищная тишь…
— Спрятались, курвы! — зло смеется Кагин, отхлебывая из фляжки, — Как думаешь, Боря, еще полезут? Один раз хапнули, за второй порцией пойдут? Мы еще отвалим…
— Сейчас все увидим!
У входа раздаются непонятные звуки и вновь стихают.
— Ушли что ли? — поднимается Кагин, — или…
Взрыв гранаты не середине прохода ослепляет и рвет слух… Осколки камня и металла прожигают черное пространство коридора.
— Ага! Значит так, — Устрицкий выглядывает из-за заградительной стенки, когда оседают клубы едкой пыли, — нет, это против нас бесполезно, господа арийцы! И расстояние не то для размаха броска и камни у нас крепкие! Можете хоть ящик забрасывать, олухи!
В проеме появляется несколько темных силуэтов… Сержант мгновенно давит на спуск и пулемет бьется в неистовом ритме, выпуская росчерки огненных трасс… Сверху летят крики, кто-то опять тучно падает и вспыхивают редкие беспорядочные выстрелы в ответ…
Вниз скатывается еще несколько гранат, разрываясь недалеко от входа, сотрясая стены сумасшедшим свистящим вихрем, и обваливая небольшой участок тоннеля.
Устрицкий отвечает короткими очередями по мелькающим теням у прохода снаружи. Фашисты стреляют наугад, все реже… Видимо или отступая, либо меняя позицию.
— Ну все! Я им сейчас покажу, что такое 510 отдельный зенитный дивизион! — вскакивает Кагин и устремляется вперед по склону, — Побегут как зайцы!
Политрук, спотыкаясь и соскальзывая на обломках камней, достигает выступа скалы, рядом со входом и прицельно всаживает в темную копошащуюся в оврагах массу, пулю за пулей, из пистолета…
— А! Свиньи баварские, получайте! — кричит разгоряченный комиссар, — Все здесь сдохнете!
— Комиссар, назад! — кричит Устрицкий, — Ты на линии прямого огня! Уходи оттуда!
Фашисты простреливают черноту прохода, пули рикошетят, взвизгивая по скалам, но скоро стихают, понеся потери. Все замирает в неопределенной паузе. Неясно будет ли какое-то продолжение. Лишь ветер заунывно влетает в беспредельную темноту подземелья…
— Все! — выдыхает Кагин, — Дрогнули! Непобедимая армия Европы! Смылись… Только хвост мелькает в скалах! Приходите еще, скоты убогие! Свинца на всех хватит!
— Что там? — кричит Устрицкий, — Их видно? Или они переместились?
— Аллес! Ни хрена больше никого… Трупаков подобрали видимо и на «хаузе» свои подались, раны зализывать… Еще один бой — наш!
— Хорошо! Спускайся уже, Николай Александрович! От греха…
— Полагаешь, скоро попрут снова? — политрук чинно и медленно ступает вниз, перескакивая по обломкам скал, — Или минометами рвать начнут?
— Не то, не другое, — гулко снизу отзывается Устрицкий, — вход маленький, смысла нет. Сегодня возьмут на прицел, а завтра завалят камнями, замуруют наглухо… Как они всегда делают с небольшими подземными дырами. Их логику просчитать достаточно просто!
Примитивные варвары… Все мысли прямолинейны, без узоров и отклонений! Полагаются на силу техники и численное превосходство. Это их и погубит.
— Значит, на сегодня представление закончилось? — покачивается охмелевший от боя и спиртного, комиссар, размахивая разряженным пистолетом, — Снимаем маски, опускаем занавес? И музыка сержанта Устрицкого стихает….
— Вроде того! — улыбается Устрицкий, — Иди уже, отдохни, поспи, товарищ комиссар, на сегодня свой долг ты точно выполнил! Фрицев разогнал…
У нас впереди еще сражений немеренно.
— Ладно, будь по-твоему, Боря! Я и вправду, утомился слегка. Может, усну… Черт! Трофеев нет, жалко… Все с собой гансы утащили, даже брошенного патрона нет. Мой парабеллум пуст…
— Ничего! В оружейной найдем! Пополним боезапас… Я тоже, почти все расстрелял. Сейчас Азаров подойдет, веселее будет.
— Ну, тогда, бывай, до встречи! Я потопал, сейчас провод запалю и вперед с горящим огоньком! Держись Боря, увидимся!
— Удачи, Николай Александрович! — вытирается пилоткой Устрицкий, — Я еще побдею в подземном храме…
