Я уже
говорил о государствах первого рода и впоследствии ещё возвращусь к рассмотрению случайностей, которые с ними могут происходить.
И потому институциональные экономисты не
говорят о государстве – они говорят о правителях и их агентах.
Он
говорит о государстве, построенном на нерушимых законах, обязательных для всех.
Вообще нет ничего, что не может быть «публичным» или «государственным» делом, если уже имеется государство, и ничего, что обязательно должно входить в сферу «публичного» или «государственного» в том смысле, что в ином случае мы не могли бы
говорить о государстве.
Марксизм был для него другим способом создания жёсткого централизованного государства; «тот, кто
говорит о государстве, подразумевает угнетение, а тот, кто говорит об угнетении, подразумевает эксплуатацию».
Привет! Меня зовут Лампобот, я компьютерная программа, которая помогает делать
Карту слов. Я отлично
умею считать, но пока плохо понимаю, как устроен ваш мир. Помоги мне разобраться!
Спасибо! Я стал чуточку лучше понимать мир эмоций.
Вопрос: ожеребить — это что-то нейтральное, положительное или отрицательное?
Можно задаться вопросом, насколько вообще можно
говорить о государстве при ослаблении великокняжеской власти, при раздробленности княжеств, при полном слиянии мелких княжеств и боярских вотчин, если только речь не идёт о великокняжеском государстве, превышающем его по размерам.
Нет, он
говорит о государстве.
Я предлагаю вам
поговорить о государстве, о том, что это такое, откуда взялось и зачем нужно.
До сих пор в стране нет ни стабильности, ни фактически государственности, поскольку в состоянии гражданской войны не приходится
говорить о государстве как целостном политическом образовании.
– Я
говорю о государстве.
При этом они не только не получили поддержку рынка, не
говоря о государстве, а наоборот, преодолевали его недоверие.
Говоря о государстве, то есть о πόλει, он использует для обозначения «начала» слово όντα – τρία όντα.
В отличие от, например, патриархальной теории, где появление государства – итог внутреннего развития общества, теория насилия
говорит о государстве как навязанной извне силе.
Вместо того, чтобы
говорить о государстве (и значит, об определении его границ!), они говорят о «социалистическом культурном круге», т. е. нарочно выбирают неопределённое в том отношении выражение, что все государственные вопросы стираются!
Мы
говорим о государстве, обсуждаем и оцениваем его, не особо задумываясь о том, что такое государство, когда оно возникло, какие этапы прошло в своём развитии, в чём заключается его социальная природа и каково его предназначение для всех и каждого в отдельности.
В таких случаях вообще нельзя
говорить о государстве.
Понятно, что мы можем в таком случае
говорить о государстве лишь с той поры, когда «установляется единодержавие в московской земле».
Ты раздражаешь политиков, потому что
говоришь о государстве, а сам принадлежишь к вымершему народу.
Он приписывал человеку «врождённую потребность жить вместе», но считал необходимым наличие права и власти, чтобы можно было
говорить о государстве.
Я
говорю о государстве; я не говорю о государственности, т. е. о своеобразном, глубоком строе политических учреждений. Это уже культурная точка зрения.
Правда, в таком контексте уже не приходится
говорить о государстве в строгом смысле этого термина.
Это свидетельствовало о сохранении общинно-родового строя, поэтому
говорить о государстве ацтеков можно только условно.
Мы различаем их по форме собственности и организации власти (
говоря о государстве, имею в виду и муниципалитеты).
Так что, прежде чем
говорить о государстве как об основе, ресурсе и способе преодоления своего собственного кризиса, необходимо кратко рассмотреть идею государства, вне или без которой государство – тотальный кризис.
Говоря о государстве, имеют в виду границы, отделяющие его территорию от других государств.