Неточные совпадения
На третий день после ссоры
князь Степан Аркадьич Облонский — Стива, как его звали в свете, — в обычайный час, то есть в 8 часов утра, проснулся не в спальне жены, а в своем кабинете, на сафьянном диване. Он повернул свое полное, выхоленное
тело на пружинах дивана, как бы желая опять заснуть надолго, с другой стороны крепко обнял подушку и прижался к ней щекой; но вдруг вскочил, сел на диван и открыл глаза.
И изрек Боян, чем кончить речь
Песнотворцу
князя Святослава:
«Тяжко, братья, голове без плеч,
Горько
телу, коль оно безглаво».
Мрак стоит над Русскою землей:
Горько ей без Игоря одной.
У Софии в Полоцке, бывало,
Позвонят к заутрене, а он
В Киеве, едва заря настала,
Колокольный слышит перезвон.
И хотя в его могучем
телеОбитала вещая душа,
Всё ж страданья
князя одолели,
И погиб он, местию дыша.
Так свершил он путь свой небывалый.
И сказал Боян ему тогда:
«
Князь Всеслав! Ни мудрый, ни удалый
Не минуют божьего суда».
Улетят, развеются туманы,
Приоткроет очи Игорь-князь,
И утру кровавые я раны,
Над могучим
телом наклонясь».
Уж с утра до вечера и снова —
С вечера до самого утра —
Бьется войско
князя удалого,
И растет кровавых
тел гора.
День и ночь над полем незнакомым
Стрелы половецкие свистят,
Сабли ударяют по шеломам,
Копья харалужные трещат.
Мертвыми усеяно костями,
Далеко от крови почернев,
Задымилось поле под ногами,
И взошел великими скорбями
На Руси кровавый тот посев.
Так или этак, а дело было решительное, окончательное. Нет,
князь не считал Аглаю за барышню или за пансионерку; он чувствовал теперь, что давно уже боялся, и именно чего-нибудь в этом роде; но для чего она хочет ее видеть? Озноб проходил по всему
телу его; опять он был в лихорадке.
От конвульсий, биения и судорог
тело больного спустилось по ступенькам, которых было не более пятнадцати, до самого конца лестницы. Очень скоро, не более как минут через пять, заметили лежавшего, и собралась толпа. Целая лужица крови около головы вселяла недоумение: сам ли человек расшибся или «был какой грех»? Скоро, однако же, некоторые различили падучую; один из номерных признал в
князе давешнего постояльца. Смятение разрешилось наконец весьма счастливо по одному счастливому обстоятельству.
— Вва! — разводил
князь руками. — Что такое Лихонин? Лихонин — мой друг, мой брат и кунак. Но разве он знает, что такое любофф? Разве вы, северные люди, понимаете любофф? Это мы, грузины, созданы для любви. Смотри, Люба! Я тебе покажу сейчас, что такое любоффф! Он сжимал кулаки, выгибался
телом вперед и так зверски начинал вращать глазами, так скрежетал зубами и рычал львиным голосом, что Любку, несмотря на то, что она знала, что это шутка, охватывал детский страх, и она бросалась бежать в другую комнату.
Князю милому предстану
И на
теле на больном
Окровавленную рану
Оботру тем рукавом.
Я быстрей лесной голубки
По Дунаю полечу,
И рукав бобровой шубки
Я в Каяле обмочу;
Князю милому предстану
И на
теле на больном
Окровавленную рану
Оботру тем рукавом.
Своей своеобразной торопливой походкой, соединенной с постоянным передергиванием плеч, что происходило от тяжелых вериг, которые он постоянно носил на
теле, вошел он в комнату, где его ожидала княгиня с дочерьми. Положив, вместо благословения, на голову каждой из них крестообразно свои руки о. Иоанн справился о больном. Княгиня провела его в спальню.
Князь был в забытьи.
Николай Леопольдович окинул ее с головы до ног. Помятая шляпка, легкая драповая тальма, несмотря на стоявшие морозы, стоптанные калоши красноречиво подтверждали сказанное ею. Тиршфельд смягчился. Надо, впрочем, заметить, что главной причиной этого «смягчения» была мелькнувшая в его голове мысль, что
князь Шестов, находящийся теперь в черном
теле, может быть ему полезен, как для более быстрого прекращения им же и его опекуном затеянного против него дела, так и как свидетель по делу Луганского.
При первом появлении ее на сцене,
князь Виктор вздрогнул — по его
телу как будто пробежала электрическая искра. Что-то знакомое мелькнуло ему во всей изящной фигуре красавицы-актрисы. Нельзя сказать, чтобы он совершенно не узнал в ней Александру Яковлевну Гаринову; время — более трех лет — и костюмы изменили ее почти до неузнаваемости: она пополнела, похорошела и даже как будто выросла, так что хотя Виктор, увидав ее, с первого разу мысленно воскликнул...
До 10 часов позволялось всем прикладываться и служить панихиды, а после церковь запиралась и оставались при
теле дежурные и священники. Золотую корону носил обыкновенно во время процессии
князь Николай Григорьевич Волконский с двумя ассистентами из дворян; ордена несли дворяне, также при ассистентах, все в траурных мантиях и шляпах.
Императрица Елизавета Алексеевна сперва хотела сохранить эту бумажку у себя, но затем раздумала и велела
князю Волконскому вложить ее в мундир, который надели на
тело почившего императора, в тот самый карман, где он всегда носил ее.
Шифель. Да,
князь любит покушать. Знаете, mens sana in corpore sano, [в здоровом
теле здоровый дух (лат.)] а у кого
тело в добром здоровье да совесть чиста, так желудок ужасно какую массу переваривает… а у нашего
князя именно чистая совесть!
Они раболепной толпой теснились в его приемных, а
князь зачастую совсем не принимал их и не выходил к ним, а если и появлялся перед ними, то босой, в халате, одетом прямо на голое
тело.
Известно государю императору, что
тело покойного
князя Потемкина до ныне еще не предано земле, а держится в особо сделанном под церковью погребу, и от людей бывает посещаемо, а потому, находя сие непристойным, высочайше соизволяет, дабы
тело без дальнейшей огласки в самом же том погребу погребено было в особо вырытую яму, поверх засыпано землею и выглажено, как бы его никогда не бывало.
Между тем один генерал-адъютант, два флигель-адъютанта на лошадях, в сопровождении одного эскадрона кирасирского
князя Потемкина полка, в траурном одеянии, с литаврами, покрытыми черным сукном, возвестили городу о времени выноса
тела, которое назначено было на другой день в 8 часов утра.
«Невинность не терпит оправдания; всякий имеет свою систему, так и по службе я имею свою. Мне не переродиться и поздно! Светлейший
князь! Успокойте остатки моих дней!.. Шея моя не оцарапана — чувствую сквозную рану, —
тело мое изломано. Я христианин, имейте человеколюбие! Коли вы не можете победить свою немилость, удалите меня от себя. Но что вам сносить от меня малейшее беспокойство. Добродетель всегда гонима. Вы вечны, мы кратки».
Можно бы было понять то, что люди считают себя неравными потому, что один сильнее, больше
телом, чем другой, или умнее, или бойчее, или больше знает, или добрее, чем другой. Но обыкновенно не по этому разделяют людей и считают одних людей выше, а других ниже. Неравными считают людей потому, что один называется
князем, генералом, а другой мужиком, рабочим, один в дорогой одежде, а другой в лаптях.
Вдруг раздался сзади его голос: «Яков Васильич!» Калинович вздрогнул всем
телом. Это был голос
князя Ивана, и через минуту и сам он стоял перед ним, соскочив на тротуар с щегольского фаэтона.
Работая головой по нескольку часов в день,
князь, по его словам, имел для себя правилом упражнять и
тело.
— Непременно служить! — подхватил
князь. — И потом он литератор, а подобные господа в черном
теле очень ничтожны; но если их обставить состоянием, так в наш образованный век, ей-богу, так же почтенно быть женой писателя, как и генерала какого-нибудь.
— Не сердитесь… Я вас, кажется, буду очень любить! — подхватила Полина и протянула ему руку, до которой он еще в первый раз дотронулся без перчатки; она была потная и холодная. Нервный трепет пробежал по
телу Калиновича, а тут еще, как нарочно, Полина наклонилась к нему, и он почувствовал, что даже дыхание ее было дыханием болезненной женщины. Приезд баронессы, наконец, прекратил эту пытку. Как радужная бабочка, в цветном платье, впорхнула она, сопровождаемая
князем, и проговорила...
Князь усмехнулся и, покачнувшись всем
телом, откинулся на задок кресла.
Сел на него, на этого людоеда, без рубахи, босой, в однех шароварах да в картузе, а по голому
телу имел тесменный поясок от святого храброго
князя Всеволода-Гавриила из Новгорода, которого я за молодечество его сильно уважал и в него верил; а на том пояске его надпись заткана: «Чести моей никогда не отдам».
Здоровое воспитание на лоне природы не по летам развило княжну Людмилу, и, несмотря на ее наивность и неведение жизни, в ее стройном, сильном
теле скрывались все задатки страстной женщины. Ожидаемый по соседству
князь уже представлялся ей ее «суженым», тем суженым, которого, по русской пословице, «конем не объедешь». Сердце ее стало биться сильнее обыкновенного, и она чаще стала предпринимать прогулки по направлению к Луговому.
По окончании заупокойной литургии и погребения
тела в фамильном склепе
князь Сергей Сергеевич пригласил всех прибывших в свой дом помянуть, по русскому обычаю, покойную княгиню. В громадной столовой княжеского дома был великолепно сервирован стол для приглашенных. Не забыты были
князем его дворовые люди и даже крестьяне. Для первых были накрыты столы в людской, а для последних поставлены на огромном дворе княжеского дома, под открытым небом.
Из всего этого на веру можно было взять лишь то, что
князь очень молод, служит в Петербурге, в одном из гвардейских полков, любим государыней и недавно потерял старуху мать,
тело которой и сопровождает в имение, где около церкви находится фамильный склеп
князей Луговых. Отец его,
князь Сергей Михайлович, уже давно покоился в этом склепе.
Ни Вассу Семеновну, а тем более княжну Людмилу не смущало то соображение, что они строили свои матримониальные планы относительно
князя у не погребенного еще
тела его матери.
В Зиновьеве между тем
тела убитых княгини и Тани обмыли, одели и положили под образа — княгиню в зале, а Татьяну в девичьей. К ночи прибыли из Тамбова гробы, за которыми посылали нарочного. Вечером, после отъезда чиновника, отслужили первую панихиду и положили
тела в гроб. Об этой панихиде не давали знать
князю Луговому, и на ней не присутствовала княжна Людмила, для которой, бросив работу над приданым, спешно шили траурное платье.
Княжна, несмотря на то что казалась вначале бодрой, несколько раз в церкви лишалась чувств и наконец унесена была замертво с кладбища, так как в момент опущения гроба с
телом ее матери в склеп с ней сделался истерический припадок.
Князь Сергей Сергеевич, в качестве жениха молодой хозяйки, распоряжался за поминальным обедом.
У
князя Сергея Сергеевича закружилась голова. Ее лицо было совсем близко к его лицу. Он чувствовал ее горячее дыхание, сливающееся с ароматом, исходящим от ее молодого
тела.
Последнее, как знали в Петербурге, принадлежало покойной княжне Людмиле Васильевне Полторацкой. Постройка обоих храмов началась и, ввиду того что
князь не жалел денег, подвигалась очень быстро.
Князь Сергей Сергеевич, как сообщали, проводил ежедневно несколько часов в родовом склепе Зиновьевых, где были похоронены
князь и княгиня Полторацкие, куда, с разрешения тамбовского архиерея, было перенесено
тело дворовой девушки княгини Полторацкой — Татьяны Берестовой.
Согласно распоряжениям
князя Сергея Сергеевича, нарочные, снабженные собственноручно написанными им письмами, запечатанными большой черной княжеской печатью, были разосланы по соседям. Письма были все одного и того же содержания. В них молодой
князь с душевным прискорбием уведомлял соседей о смерти его матери и просил почтить присутствием заупокойную литургию в церкви села Лугового, после которой должно было последовать погребение
тела покойной в фамильном склепе
князей Луговых.
Князь — как писали из Тамбова — уверил архиерея, что это
тело покойной княжны Людмилы Васильевны Полторацкой, а что в Петербурге была похоронена под ее именем другая. Последнее известие произвело целую бурю в гостиных.
Ввиду этих настойчивых слухов, а главное — отказа домашнего врача
князя выдать свидетельство о смерти, на чем главным образом были и основаны толки о неестественной смерти жениха княжны Прозоровской,
тело Владимира Яковлевича было вскрыто, как бы для бальзамирования, которое было на самом деле произведено.
«Так вы до сих пор не замечали, как я прекрасна? — как будто сказала Элен. — Вы не замечали, что я женщина? Да, я женщина, которая может принадлежать каждому и вам тоже», — сказал ее взгляд. И в ту же минуту Пьер почувствовал, что Элен не только могла, но должна была быть его женою, что это не может быть иначе. И он опять видел ее не какою-то дочерью
князя Василия, а видел все ее
тело, только прикрытое серым платьем».
Княгиня не успела договорить своей тихой речи, как тяжелая малахитовая щетка взвилась со стола, у которого стоял
князь, и молодой Михайлушка, зорко следивший за движениями своего грозного владыки, тяжело грохнулся к ногам княгини, защитив ее собственным
телом от направленного в ее голову смертельного удара.
Я как его увидала, так и затрепетала всем
телом своим и ноги у меня подкосились, потому что знала, что этого быть не может, так как Патрикей Семеныч с
князем находился.
Сам он завез
князя в город, сам перевез в гостиницу, а теперь не знал, что и делать с покойником, как и где хоронить, кому дать знать? везти ли
тело в Духаново?
Бросились толпами в гостиницу, где лежало мертвое
тело, еще не убранное, судили, рядили, кивали головами и кончили тем, что резко осудили «убийц несчастного
князя», подразумевая под этим, конечно, Марью Александровну с дочерью.
Князь толкнулся было в дверь, но она не уступила его усилиям. Прошло несколько страшных, мучительных мгновений…
Князь стоял, уткнувшись головою в дверь, у него все помутилось в голове и в глазах; только вдруг он затрепетал всем
телом: ему послышался ясно плач ребенка…
Князь опустился на стоявшее около него кресло; слезы, неведомо для него самого, потекли у него по щекам. «Боже, благодарю тебя!» — произнес он, вскидывая глаза к небу.
Но вот послышался, наконец, щелчок замка в двери номера;
князь поспешно спрятал револьвер в ящик и вышел на средину комнаты; затем явно уже слышен стал шум платья женского;
князь дрожал всем
телом.
Двадцать второго ноября вельможи, бояре,
князья, все в черной одежде понесли
тело в Москву. Царь шел за гробом до самой церкви св. Михаила Архангела, где указал место между памятниками своих предков.
В Сибири имя этого витязя живет и в названиях мест, и в преданиях изустных.
Тело Ермаково приплыло 13 августа к селению Епаченской юрты в двенадцати верстах от Абалана, где татарин Явиш, внук
князя Бегиша, ловя рыбу, увидел в реке ноги человеческие, тотчас вытащил мертвого, узнав его по железным латам с медною оправою, с золотым орлом на груди, и созвал всех жителей деревни посмотреть на бездыханного исполина.
— Господине, великий
князь, — сказал он, войдя к Ивану Васильевичу в повалушу и трясясь всем
телом, — привез тебе недобрую весть.
В это смутное время не я ли с Василием Никифоровым и прочими боярами и степенными посадниками молил
князя снять осаду с города и дозволить нам, сирым, похоронить по христианскому обряду
тела павших братии наших.
— И что ты, батюшка-князь, я и без всякой корысти рада стараться для твоей милости; все, что смогу, сделаю, авось Господь милосердный на ноги поставит нашего молодчика. Уже и молодчина же он из себя: лицом красавец писаный,
тело белое, как кипень, сложенье, что твой богатырь… Видно сейчас, что не простого рода…