Неточные совпадения
— Василий Петрович, —
сказал есаул, подойдя к
майору, — он не сдастся — я его знаю. А если дверь разломать, то много наших перебьет. Не прикажете ли лучше его пристрелить? в ставне щель широкая.
— Все это, господа, ничего не доказывает, —
сказал старый
майор, — ведь никто из вас не был свидетелем тех странных случаев, которыми подтверждаете свои мнения?
— Погодите, —
сказал я
майору, — я его возьму живого.
Он, конечно, пришел познакомиться с русскими, редкими гостями здесь, как и тот
майор, адъютант губернатора, которого привел сегодня утром доктор Ведерхед…» — «Проводник ваш по колонии, —
сказал Вандик, — меня нанял ваш банкир, с двумя экипажами и с осьмью лошадьми.
— Вот был профессор-с — мой предшественник, — говорил мне в минуту задушевного разговора вятский полицмейстер. — Ну, конечно, эдак жить можно, только на это надобно родиться-с; это в своем роде, могу
сказать, Сеславин, Фигнер, — и глаза хромого
майора, за рану произведенного в полицмейстеры, блистали при воспоминании славного предшественника.
По странной случайности, старый
майор внутренней стражи был честный, простой человек; он добродушно
сказал, что всему виною чиновник, присланный из Петербурга. На него все опрокинулись, его голос подавили, заглушили, его запугали и даже застыдили тем, что он хочет «погубить невинного человека».
Рассказывая мне о своем коротком знакомстве со многими известными писателями в Петербурге,
майор называл их просто Миша, Ваня и, приглашая меня к себе завтракать и обедать, невзначай раза два
сказал мне ты.
— До свидания, —
сказал ему
майор, командир другого батальона, который оставался в ложементах, и с которым они вместе закусывали мыльным сыром, сидя в ямочке около бруствера: — счастливого пути.
Майор по-прежнему насмешливо пожал плечами, но послушался Миропы Дмитриевны; Людмила, как нарочно, в это время сидела, или, лучше
сказать, полулежала с закрытыми глазами в кресле у выставленного окна.
Майор даже попятился назад, увидев ее… Перед ним была не Людмила, а труп ее. Чтобы не мучить себя более, он возвратился к Миропе Дмитриевне.
— Благодарю вас, —
сказал на это
майор, пожимая по старой привычке плечами, как будто бы они были еще в эполетах, — но согласитесь, что я не имею никакого права пользоваться вашей добротой.
— Меня просил съездить к вам
майор Зверев, Аггей Никитич! —
сказала Миропа Дмитриевна.
Именно про него и
сказал как-то Скобелев: «Я знаю одного офицера, который гораздо храбрее меня, — это
майор Аносов».
Но о самом
майоре далеко нельзя
сказать того же.
«Что ж стучаться-то, тревожить понапрасну, — подумал себе
майор, — стало быть, ее там нет… Только один лишний скандал… Нечего и спрашивать!.. А кабы ночевать осталась или заболела, так прислали бы
сказать»…
Весело, но немножко принужденно встретила ее Лубянская. Старый
майор нарочно вышел к ней в залу и, здороваясь, душевно поцеловал ее русую головку, причем Полояров никак не удержался, чтобы не буркнуть про себя: «
скажите, пожалуйста, какие нежности!». Устинов, который, по-видимому, был с нею в очень хороших отношениях, представил ей Хвалынцева, и Хвалынцев при этом покраснел еще более, за что, конечно, остался на себя в некоторой досаде.
Я не видел ничего зазорного в том, что
майор стрижет ногти даме, но я не верил, что он высунул язык, это мне показалось обидною ложью, и я
сказал Викторушке...
— Какая чудесная женщина! —
сказал, глядя вслед ей,
майор.
О других героях этого дня пока было словно позабыто: некоторым занимавшимся их судьбой мнилось, что Горданова и Подозерова ждет тягчайшая участь впереди, но справедливость требует
сказать, что двумя этими субъектами занимались лишь очень немногие из губернского бомонда; наибольшее же внимание масс принадлежало
майору.
Дойдя под порывами осеннего ветра до темного подъезда гостиницы, Синтянина остановилась внизу, за дверью, и послала пришедшую с нею женщину наверх за
майором, который сию же минуту показался наверху тускло освещенной лестницы и
сказал...
Но, к сожалению, она не застала
майора дома: служанка
майора сказала ей, что за ним час тому назад приходил слуга из Борисоглебской гостиницы.
Малое благоразумие Лары
сказало ей, что этого не следовало бы делать, и голос этот был до того внушителен, что Лариса, не видясь с Синтяниной и с теткой, позвала на совет
майора.
Лариса постаралась выразить все это так внушительно, что не было никого, кто бы ее не понял, и
майор Форов, чтобы перебить неприятную натянутость и вместе с тем слегка наказать свою капризную племянницу, вмешался с своим тостом и
сказал...
— А на дворе дождь, —
сказала, возвратясь назад, кухарка, запиравшая за
майором калитку.
— А вот этим вот! — воскликнул Евангел, тронув
майора за ту часть груди, где сердце. — Как же вы этого не заметили, что она, где хочет быть умною дамой, сейчас глупость
скажет, — как о ваших белых панталонах вышло; а где по естественному своему чувству говорит, так что твой министр юстиции. Вы ее, пожалуйста, не ослушайтесь, потому что я вам это по опыту говорю, что уж она как рассудит, так это непременно так надо сделать.
— Смотри, — она стала загибать один по одному пальцы на левой руке, — генерал Синтянин предатель, но его опасаться особенно нечего; жена его — это женщина умная и характера стального;
майор Форов — честность, и жена его тоже; но
майора надо беречься; он бывает дурацки прям и болтлив; Лариса Висленева… я уже
сказала, что если б я была мужчина, то я в нее бы только и влюбилась; затем Подозеров…
— Нет; вы ей не верьте: она преумная, — уверял, смеясь и тряся
майора за руку, Евангел. — Она вдруг иногда, знаете, такое
скажет, что только рот разинешь. А они, Паинька, в Бога изволят не веровать, — обратился он, указывая жене на
майора.
Трафилось так, что лучше нарочно и первостатейный сочинитель не придумает: благоволите вспомнить башмаки, или, лучше
сказать, историю о башмаках, которые столь часто были предметом шуток в наших собеседованиях, те башмаки, которые Филетер обещал принести Катерине Астафьевне в Крыму и двадцать лет купить их не собрался, и буде вы себе теперь это привели на память, то представьте же, что
майор, однако, весьма удачно сию небрежность свою поправил, и идучи, по освобождении своем, домой, первое, что сделал, то зашел в склад с кожевенным товаром и купил в оном для доброй супруги своей давно ею жданные башмаки, кои на нее на мертвую и надеты, и в коих она и в гроб нами честно положена, так как, помните, сама не раз ему говорила, что „придет-де та пора, что ты купишь мне башмаки, но уже будет поздно, и они меня не порадуют“.
У калитки, до которой Евангел провожал Форова,
майор на минутку остановился и
сказал...
Майор и генеральша решили не посылать депеши, чтобы не смущать Подозерова, а написали простое извещение Форовой, предоставляя ее усмотрению
сказать или не
сказать мужу Лары о ее возвращении, и затем уехали. Филетер Иванович ночевал в кабинете у генерала и рано утром отправился к Бодростиным для переговоров с Висленевым, а к вечеру возвратился с известием, что он ездил не по что и привез ничего.
Оригинальное мнение
майора заставило генерала рассмеяться, а Катерина Астафьевна вспыхнула и,
сказав мужу, что нагайка была бы уместнее на тех, кто рассуждает так, как он, выжила его из комнаты, где шла эта беседа.
Но он не скоро дождался ответа, и то, как слушатели отозвались на его вопрос, не могло показаться ему удовлетворительным.
Майор Форов, первый из выслушавших эту повесть Гордановского обращения, встал с места и, презрительно плюнув, отошел к окну. Бодростин повторил ему свой вопрос, но получил в ответ одно коротенькое: «наплевать». Потом, сожалительно закачав головой, поднялся и молча направился в сторону Евангел. Бодростин и его спросил, но священник лишь развел руками и
сказал...
На другой день после этой беседы, происходившей задолго пред теми событиями, с которых мы начали свое повествование,
майор Форов, часу в десятом утра, пришел пешком к отцу Евангелу и
сказал, что он ему очень поправился.
— Это прескверно-с, — продолжал
майор, — и если бы вы, выходя замуж, спросили старика-дядю, как вам счастливее жить с мужем, то я, по моей цинической философии, научил бы вас этому вернее всякой мадам Жанлис. Я бы вам
сказал: не надейтесь, дитя мое, на свой ум, потому что, хоть это для вас, может быть, покажется и обидным, но я, оставаясь верным самому себе, имею очень невысокое мнение о женском уме вообще и о вашем в особенности.
— Вы пьете разве? — отнеслась попадья к
майору и, получив от него короткий, но утвердительный ответ, принесла графин и рюмку и, поставив их на стол,
сказала...
Когда я ему
сказал, что не я один поступил в это новое служение отечеству, он вскочил со стула и вскрикнул: «Верно, все это в связи с
майором Раевским, которого пятый год держат в Тираспольской крепости и ничего не могут выпытать».
— Растопчин, поди,
скажи, что я жалую его в генерал-майоры.
Писарь Дятлов отправился к нам на кухню. В кухне
сказали ему, что не имеют претензии. Он немедленно воротился и доложил
майору.
Арестанты, которые стояли без фуражек, кажется, еще с того самого времени, как послали за
майором, теперь все выпрямились, подправились; каждый из них переступил с ноги на ногу, а затем все так и замерли на месте, ожидая первого слова, или, лучше
сказать, первого крика высшего начальства.
Нашего арестанта-цирюльника звали
майором — почему — не знаю, и чем он мог напоминать
майора — тоже не могу
сказать.
— Как же! Об тебе тут и речь, — замечает развязный парень из писарей. — А ты, Квасов,
скажу я тебе, большой дурак. Неужели ж ты думаешь, что такого генерала
майор задарит и что такой генерал будет нарочно из Петербурга ехать, чтоб
майора ревизовать? Глуп же ты, парень, вот что
скажу.
Конечно, и между тогдашними приживалками и мелкопоместными соседками были такие, у которых очень чесался язычок и которым очень хотелось отплатить высокомерному
майору за его презрительное обращение, то есть вывести его на свежую воду; но кроме страха, который они чувствовали невольно и который вероятно не удержал бы их, было другое препятствие для выполнения таких благих намерений: к Прасковье Ивановне не было приступу ни с какими вкрадчивыми словами о Михайле Максимовиче; умная, проницательная и твердая Прасковья Ивановна сейчас замечала, несмотря на хитросплетаемые речи, что хотят ввернуть какое-нибудь словцо, невыгодное для Михайла Максимовича, она сдвигала свои темные брови и объявляла решительным голосом, что тот, кто
скажет неприятное для ее мужа, никогда уже в доме ее не будет.
«Дрянь человек и плут, авось в другой раз не приедет», —
сказал Степан Михайлович семье своей, и, конечно, ничей голос не возразил ему; но зато потихоньку долго хвалили бравого
майора, и охотно слушала и рассказывала про его угодливости молодая девочка, богатая сирота.
Она всегда была в дружеских отношениях с Ариной Васильевной; узнав, что Куролесов и ей очень понравился, она открылась, что молодой
майор без памяти влюблен в Парашеньку; распространилась в похвалах жениху и
сказала, что ничего так не желает, «как пристроить при своей жизни свою внучку-сиротинку, и уверена в том, что она будет счастлива; что она чувствует, что ей уже недолго жить на свете, и потому хотела бы поторопиться этим делом».
— Войдите.
Майор Ковалев здесь, —
сказал Ковалев, вскочивши поспешно и отворяя дверь.
— Хорошо, черт побери! —
сказал сам себе
майор и щелкнул пальцами. В это время выглянул в дверь цирюльник Иван Яковлевич, но так боязливо, как кошка, которую только что высекли за кражу сала.
Чтобы действительно увериться, что он не пьян,
майор ущипнул себя так больно, что сам вскрикнул. Эта боль совершенно уверила его, что он действует и живет наяву. Он потихоньку приблизился к зеркалу и сначала зажмурил глаза с тою мыслию, что авось-либо нос покажется на своем месте; но в ту же минуту отскочил назад,
сказавши...
Медик
сказал, что это ничего, и, посоветовавши отодвинуться немного от стены, велел ему перегнуть голову сначала на правую сторону и, пощупавши то место, где прежде был нос,
сказал: «Гм!» Потом велел ему перегнуть голову на левую сторону и
сказал: «Гм!» — и в заключение дал опять ему большим пальцем щелчка, так что
майор Ковалев дернул головою, как конь, которому смотрят в зубы.
Частный принял довольно сухо Ковалева и
сказал, что после обеда не то время, чтобы производить следствие, что сама натура назначила, чтобы, наевшись, немного отдохнуть (из этого коллежский асессор мог видеть, что частному приставу были небезызвестны изречения древних мудрецов), что у порядочного человека не оторвут носа и что много есть на свете всяких
майоров, которые не имеют даже и исподнего в приличном состоянии и таскаются по всяким непристойным местам.
Вошедши в свою комнату,
майор, усталый и печальный, бросился в кресла и, наконец, после нескольких вздохов
сказал...
К этому граф Орлов прибавил: «А случилось мне расспрашивать одного
майора, который послан был от меня в Черную Гору и проезжал Рагузы и дни два в оных останавливался, и он там видел князя Радзивила и сказывал, что она еще в Рагузах, где как Радзивилу, так и оной женщине великую честь отдавали и звали его, чтоб он шел на поклон, но оный, услышав такое всклепанное имя, поопасся идти к злодейке,
сказав притом, что эта женщина плутовка и обманщица, а сам старался из оных мест уехать, чтобы не подвергнуть себя опасности».