Я подошел к окну и посмотрел в щель ставня: бледный, он лежал на полу, держа в правой руке пистолет; окровавленная шашка лежала возле него. Выразительные глаза его страшно вращались кругом; порою он вздрагивал и хватал себя за голову, как будто неясно припоминая вчерашнее. Я не прочел большой решимости в этом беспокойном взгляде и
сказал майору, что напрасно он не велит выломать дверь и броситься туда казакам, потому что лучше это сделать теперь, нежели после, когда он совсем опомнится.
Констанция Александровна деловые приемы свои назначала обыкновенно во втором часу. Гораздо ранее этого времени Петр Петрович сидел уже на стуле в ее приемной. Он попросил доложить о себе. Лакей угрюмо покосился на него и хотел было пройти мимо; но майор тоже знал достодолжную в этих случаях сноровку и потому, подмигнув лакею, сунул ему в руку двугривенничек. Ее превосходительство выслала
сказать майору, чтоб он обождал — и Петр Петрович ждал, испытывая томительное состояние просительской скуки.
Ее бесчувственность, впрочем, едва ли и потом нуждалась в каких-нибудь подтверждениях, так как вскоре стало известно, что когда ей однажды, по поручению старой Висленевой, свояк последней, отставной майор Филетер Иванович Форов, прочел вслух письмо, где мать несчастного Иосафа горько укоряла изменницу и называла ее «змеею предательницей», то молодая генеральша выслушала все это спокойно и по окончании письма
сказала майору:
— Этим, отец дьякон, не хвалитесь, —
сказал майор. — Особенно же вы сами сказали, что имеете слабость… прихвастнуть.
Неточные совпадения
Он, конечно, пришел познакомиться с русскими, редкими гостями здесь, как и тот
майор, адъютант губернатора, которого привел сегодня утром доктор Ведерхед…» — «Проводник ваш по колонии, —
сказал Вандик, — меня нанял ваш банкир, с двумя экипажами и с осьмью лошадьми.
— Вот был профессор-с — мой предшественник, — говорил мне в минуту задушевного разговора вятский полицмейстер. — Ну, конечно, эдак жить можно, только на это надобно родиться-с; это в своем роде, могу
сказать, Сеславин, Фигнер, — и глаза хромого
майора, за рану произведенного в полицмейстеры, блистали при воспоминании славного предшественника.
По странной случайности, старый
майор внутренней стражи был честный, простой человек; он добродушно
сказал, что всему виною чиновник, присланный из Петербурга. На него все опрокинулись, его голос подавили, заглушили, его запугали и даже застыдили тем, что он хочет «погубить невинного человека».
Рассказывая мне о своем коротком знакомстве со многими известными писателями в Петербурге,
майор называл их просто Миша, Ваня и, приглашая меня к себе завтракать и обедать, невзначай раза два
сказал мне ты.
— До свидания, —
сказал ему
майор, командир другого батальона, который оставался в ложементах, и с которым они вместе закусывали мыльным сыром, сидя в ямочке около бруствера: — счастливого пути.