Неточные совпадения
Опять нотабене. Никогда и ничего такого особенного не значил наш монастырь в его жизни, и никаких горьких слез не проливал он из-за него. Но он до того увлекся выделанными слезами своими, что на одно мгновение чуть было
себе сам не поверил; даже заплакал было от умиления; но в тот же миг почувствовал, что пора поворачивать оглобли назад. Игумен на
злобную ложь его наклонил голову и опять внушительно произнес...
Дело в том, что в словах бедного старика не прозвучало ни малейшей жалобы или укора; напротив, прямо видно было, что он решительно не заметил, с
самого начала, ничего
злобного в словах Лизы, а окрик ее на
себя принял как за нечто должное, то есть что так и следовало его «распечь» за вину его.
Он умышленно припоминал случаи из уголовной практики русских и иностранных судов, случаи чистосердечного сознания на суде не сознавшихся на предварительном следствии обвиняемых, факты превращения свидетелей в обвиняемых при обращении дел к доследованию — и, оставаясь наедине с
самим собою, предавался дикому,
злобному отчаянию, проклинал
самого себя за свою слабость, тряпичность, но играть ту роль перед
собою, которую играл перед другими, был не в силах.
Самые злобные люди — это люди, которые
себя не любят.
По уходе его отец мой вдруг почувствовал
себя спокойнее. Точно как будто бы вместе с портретом свалилась тяжесть с его души. Он
сам изумился своему
злобному чувству, своей зависти и явной перемене своего характера. Рассмотревши поступок свой, он опечалился душою и не без внутренней скорби произнес...
— Нет, в
самом деле, — подхватил Ихменев, разгорячая
сам себя с
злобною, упорною радостию, — как ты думаешь, Ваня, ведь, право, пойти! На что в Сибирь ехать! А лучше я вот завтра разоденусь, причешусь да приглажусь; Анна Андреевна манишку новую приготовит (к такому лицу уж нельзя иначе!), перчатки для полного бонтону купить да и пойти к его сиятельству: батюшка, ваше сиятельство, кормилец, отец родной! Прости и помилуй, дай кусок хлеба, — жена, дети маленькие!.. Так ли, Анна Андреевна? Этого ли хочешь?
— Вот как, ваше сиятельство, вы желаете получить меня в приданое. Вы делаете мне честь, будущая княгиня Луговая, избирая
себе в горничные… Красивая девушка, хотя и видна холопская кровь… Для Петербурга это нужно… Посмотрим только, удастся ли вам это… —
злобным шепотом говорила
сама с
собой Татьяна Берестова.
Таня вернулась к
себе в комнатку. Когда она осталась наедине
сама с
собой, лицо ее преобразилось.
Злобный огонь засверкал в ее глазах. На лбу появились складки, рот конвульсивно скривился в сардоническую улыбку.
— Ишь ты, ее сиятельство забота обо мне одолела, — со
злобным смехом заговорила она
сама с
собою, пробираясь по задворкам деревни за околицу, — люблю ее, дочь мне будет напоминать… Судьбу ее устрою… Не хочешь ли замуж за дворового… Эх, ваше сиятельство, я и за князя вашего замуж выйти не захочу. Вот что!
Изгнанников,
себе подобных,
Я звать в отчаянии стал,
Но слов и лиц и взоров
злобных,
Увы! я
сам не узнавал.
Этого вопроса он не испугался. Он пошел бы на женитьбу, если б так следовало поступить. Зачем обманывать
самого себя?.. И в брачной жизни Серафима останется такою же. Пока страсть владеет ею — она не уйдет от него; потом — он не поручится. Даже теперь, в разгаре влечения к нему, она не постыдилась высказать свое
злобное себялюбие. Предайся он ей душой и телом — у него в два-три года вместо сердца будет медный пятак, и тогда они превратятся в закоренелых сообщников по всякой житейской пошлости и грязи.
Они избегали объяснений, но ни тот, ни другая не поддавались. Не требовал он того, чтобы она просила прощения, не желал ни рыданий, ни истерических ласк и чувственных примирений. Понимания ждал он — и только. Но Серафима в первый раз ушла в
себя, говорила с ним кротко, не позволяла
себе никакой
злобной выходки против Калерии и даже
сама первая предложила ему обеспечить ее, до выдачи ей обратно двадцати тысяч, как он рассудит.
Но Вельчанинов все еще отказывался, и тем упорнее, что ощущал в
себе одну какую-то тяжелую,
злобную мысль. Эта злая мысль уже давно зашевелилась в нем, с
самого начала, как только Павел Павлович возвестил о невесте: простое ли это было любопытство, или какое-то совершенно еще неясное влечение, но его тянуло — согласиться. И чем больше тянуло, тем более он оборонялся. Он сидел, облокотясь на руку, и раздумывал. Павел Павлович юлил около него и упрашивал.
Молчание наше продолжалось уже минут пять. Чай стоял на столе; мы до него не дотрагивались: я до того дошел, что нарочно не хотел начинать пить, чтоб этим отяготить ее еще больше; ей же
самой начинать было неловко. Несколько раз она с грустным недоумением взглянула на меня. Я упорно молчал. Главный мученик был, конечно, я
сам, потому что вполне сознавал всю омерзительную низость моей
злобной глупости, и в то же время никак не мог удержать
себя.
Вы облачаетесь во фрачную пару, нацепляете на шею Станислава, если таковой у вас имеется, прыскаете платок духами, закручиваете штопором усы — и всё это с такими
злобными, порывистыми движениями, как будто одеваете не
себя самого, а своего злейшего врага.
— Ага! — с
злобной горечью ответил про
себя Островский. — Когда бы я
сам знал… К дьяволу, верно… Больше некуда…
Никита поднял голову, подпер щеку кулаком и задумчиво смотрел на затихавшую степь. По этой степи он скитался два месяца,
злобный от голода и унижений, полный одним
собою. Все пережитое, вся злоба и страдания казались ему теперь мелкими, и он стыдился их. Стыдился, что муки эти он переносил для
самого себя, и что они так малы и ничтожны, и что в них нет ничего, что уносило бы его вверх, прочь от земли, как этого угодника.
Граф и Семен выскакали из опушки и налево от
себя увидали волка, который мягко переваливаясь, тихим скоком подскакивал левее их к той
самой опушке, у которой они стояли.
Злобные собаки визгнули и, сорвавшись со свор, понеслись к волку мимо ног лошадей.