Неточные совпадения
Кончился поход — воин
уходил в луга и пашни, на днепровские перевозы, ловил
рыбу, торговал, варил пиво и был вольный козак.
Хорошо. Отчего же, когда Обломов, выздоравливая, всю зиму был мрачен, едва говорил с ней, не заглядывал к ней в комнату, не интересовался, что она делает, не шутил, не смеялся с ней — она похудела, на нее вдруг пал такой холод, такая нехоть ко всему: мелет она кофе — и не помнит, что делает, или накладет такую пропасть цикория, что пить нельзя — и не чувствует, точно языка нет. Не доварит Акулина
рыбу, разворчатся братец,
уйдут из-за стола: она, точно каменная, будто и не слышит.
Тишина росла, углублялась, вызывая неприятное ощущение, — точно опускался пол,
уходя из-под ног. В кармане жилета замедленно щелкали часы, из кухни доносился острый запах соленой
рыбы. Самгин открыл форточку, и, вместе с холодом, в комнату влетела воющая команда...
И так однажды с марса закричал матрос: «Большая
рыба идет!» К купальщикам тихо подкрадывалась акула; их всех выгнали из воды, а акуле сначала бросили бараньи внутренности, которые она мгновенно проглотила, а потом кольнули ее острогой, и она
ушла под киль, оставив следом по себе кровавое пятно.
Орел выронил
рыбу, а люди подняли ее и
ушли.
— Гром — это Агды. Когда черт долго держится в одном месте, то бог Эндули посылает грозу, и Агды гонит черта. Значит, там, где разразилась гроза, был черт. После ухода черта (то есть после грозы) кругом воцаряется спокойствие: животные, птицы,
рыбы, травы и насекомые тоже понимают, что черт
ушел, и становятся жизнерадостными, веселыми…
Пелагея накрошила коренной с маленьким душком
рыбы и хлеба в щанную чашку, зеленого лука туда нарезала, квасу налила. Хоть
рыба была голая соль, а квас такой, что, только хлебни, так глаза в лоб
уйдут, но тюря голодной семье показалась до того вкусною, что чашка за чашкой быстро опрастывались. Ели так, что только за ушами трещало.
От нее, еретицы, улетают птицы в высь поднебесную, от нее
уходит рыба в я́ры-омуты, от нее звери бегут в трущобы непроходные…
— Эх вы, рыболовы! — говорил между тем Костяков, поправляя свои удочки и поглядывая по временам злобно на Александра, — куда вам
рыбу ловить! ловили бы вы мышей, сидя там у себя, на диване; а то
рыбу ловить! Где уж ловить, коли из рук
ушла? чуть во рту не была, только что не жареная! Диво еще, как у вас с тарелки не
уходит!
Собственно говоря, я почти не принимал участия в этой любостяжательной драме, хотя и имел воспользоваться плодами ее. Самым процессом ликвидации всецело овладел Лукьяныч, который чувствовал себя тут как
рыба в воде. Покупщики приходили,
уходили, опять приходили, и старик не только не утомлялся этою бесконечною сутолокою, но даже как будто помолодел.
Нельзя было нанести ему большего оскорбления, как явиться к нему на берег и шумом и разговором спугнуть
рыбу, которая клюет только при полной тишине и немедленно
уходит, раз эта полная тишина нарушена.
Рыба, испуганная шумом,
ушла, и он хорошо знал, что в этот вечер она не клюнет.
Он не купил себе ружья и не стал удить
рыбу, но заметно начал уклоняться с торной дороги всех: реже посещал вечеринки и хотя, по праздникам, куда-то
уходил, но возвращался трезвый.
Мне было хорошо, как
рыбе в воде, и я бы век не
ушел из этой комнаты, не покинул бы этого места.
Он был свидетелем усмирения мятежа и казни зачинщиков,
уходил на время в Иргизские скиты; оттуда, в конце 1772 года, послан был для закупки
рыбы в Яицкий городок, где и стоял у казака Дениса Пьянова.
— Нет; только просил: «умилосердися,
уйди!» Благодарю, подайте вон еще Висленеву, он, вижу, хочет кушать, — докончила она обращением к старому, седому лакею, державшему пред ней массивное блюдо с приготовленною под майонезом
рыбой.
Нет, кабы были между нами путные люди, не
ушла бы от нас эта девушка, эта чуткая душа, не ускользнула бы, как
рыба в воду!
Заглавие «Сеть веры» дано Хельчицким его сочинению потому, что, взяв эпиграфом стих Евангелия о призвании учеников с тем, чтобы они стали ловцами людей, Хельчицкий, продолжая это сравнение, говорит: «Христос посредством учеников захватил в свою сеть веры весь мир, но большие
рыбы, пробив сеть, выскочили из нее и в поделанные этими большими
рыбами дыры
ушли и все остальные, так что сеть осталась почти пустая».
Если упустить этот момент,
рыба прорвет сеть и
уйдет.
С нею было боязно, она казалась безумной, а
уйти от неё — некуда было, и он всё прижимался спиною к чему-то, что качалось и скрипело. Вдруг косенькая укусила его в плечо и свалилась на пол, стала биться, точно
рыба. Савка схватил её за ноги и потащил к двери, крича...
Моряки забрали у орочей еще
рыбы и совсем
ушли в море.
Около моря орочи живут только летом во время хода
рыбы, а осенью с наступлением холодов они
уходят вверх по реке. [Теперь на реке Копи большое русское селение.] Там у них есть зимние жилища, там они занимаются охотой и соболеванием.
— Ну-ну, без тебя знаю, — успокоил его Кишкин. — Только вот тебе мой сказ, Петр Васильич… Видал, как
рыбу бреднем ловят: большая щука
уйдет, а маленькая рыбешка вся тут и осталась. Так и твое дело… Ястребов-то выкрутится: у него семьдесят семь ходов с ходом, а ты влопаешься со своими весами как кур во щи.
Однажды, когда Карп
ушёл куда-то, а Михаил отбирал в подвале попорченную
рыбу для богадельни, хозяин заговорил с Ильёй, и мальчик сказал ему...
Арестанты приходили и
уходили. Было, впрочем, просторно, еще не все собрались. Кучка в пять человек уселась особо за большим столом. Кашевар налил им в две чашки щей и поставил на стол целую латку с жареной
рыбой. Они что-то праздновали и ели свое. На нас они поглядели искоса. Вошел один поляк и сел рядом с нами.
Так и заснул навсегда для земли человек, плененный морем; он и женщин любил, точно сквозь сон, недолго и молча, умея говорить с ними лишь о том, что знал, — о
рыбе и кораллах, об игре волн, капризах ветра и больших кораблях, которые
уходят в неведомые моря; был он кроток на земле, ходил по ней осторожно, недоверчиво и молчал с людьми, как
рыба, поглядывая во все глаза зорким взглядом человека, привыкшего смотреть в изменчивые глубины и не верить им, а в море он становился тихо весел, внимателен к товарищам и ловок, точно дельфин.
Рыба очень нередко задыхается зимой под льдом даже в огромных озерах и проточных прудах: [Из многих, мною самим виденных таких любопытных явлений самое замечательное случилось в Казани около 1804 г.: там сдохлось зимою огромное озеро Кабан; множество народа набежало и наехало со всех сторон:
рыбу, как будто одурелую, ловили всячески и нагружали ею целые воза.] сначала, в продолжение некоторого времени, показывается она в отверстиях прорубей, высовывая рот из воды и глотая воздух, но ловить себя еще не дает и даже
уходит, когда подойдет человек; потом покажется гораздо в большем числе и как будто одурелая, так что ее можно ловить саком и даже брать руками; иногда всплывает и снулая.
Впрочем, очень крупная
рыба редко берет в маленьких омуточках, а более в верховьях прудов, в местах глубоких: там хорошему охотнику с средними удочками обыкновенного устройства нечего бояться отчаянных прыжков этой бешеной на удочке
рыбы, и драгоценная добыча не
уйдет от его сачка.
В проточных небольших родниковых прудах, имеющих всегда свежую и даже холодную воду, которые весной мало прибывают от полой воды и никогда не
уходят, спуски которых всегда загораживаются решетками и верховья мелки, будет жить всякая
рыба, хотя бы температура воды не сходствовала с натурою
рыбы, но будет только жить, а не водиться: даже не достигнет полной природной величины своей.
Самый лучший способ, да и более удающийся, к разведению известных рыбьих пород в проточных и непроточных прудах, в которых они сами собой не держатся или не заводятся, состоит в следующем: надобно ловить
рыбу, которую желаешь развесть, перед самым метаньем икры; на каждых шесть икряных самок отобрать по два самца с молоками, посадить их в просторную сквозную огородку или сажалку, устроенную в назначенном для того пруде; когда из выметанной в свое время икры выведется рыбешка и несколько подрастет — загородку разобрать всю и
рыбу выпустить в пруд: старая
уйдет, а молодая останется и разведется иногда, если температура воды не будет уже слишком много разниться с тою, в которой была поймана старая
рыба.
Он находился в полном убеждении, что дедушка Кондратий претерпел какую-нибудь неудачу в деле домашнем: плевок на
рыбу напал, сети порвались, а новых купить не на что, челнок просквозил и
ушел на дно озера.
Евсеич поспешил мне на помощь и ухватился за мое удилище; но я, помня его недавние слова, беспрестанно повторял, чтоб он тащил потише; наконец, благодаря новой крепкой лесе и не очень гнуткому удилищу, которого я не выпускал из рук, выволокли мы на берег кое-как общими силами самого крупного язя, на которого Евсеич упал всем телом, восклицая: «Вот он, соколик! теперь не
уйдет!» Я дрожал от радости, как в лихорадке, что, впрочем, и потом случалось со мной, когда я выуживал большую
рыбу; долго я не мог успокоиться, беспрестанно бегал посмотреть на язя, который лежал в траве на берегу, в безопасном месте.
Как всегда, Яков
ушёл от неё успокоенный, а через семь дней, рано утром табельщик Елагин, маленький, рябой, с кривым носом, сообщил, что на рассвете, когда ткачи ловили бреднем
рыбу, ткач Мордвинов, пытаясь спасти тонувшего охотника Носкова, тоже едва не утоп и лёг в больницу. Слушая гнусавый доклад, Яков сидел, вытянув ноги для того, чтоб глубже спрятать руки в карманы, руки у него дрожали.
Такой удар лишает возможности крупную
рыбу сильно биться и возиться на остроге, что непременно случится, если острога попадет близко к хвосту или к концу рыла; в обоих этих случаях большая
рыба легко может сорваться и, несмотря на жестокие раны, от которых впоследствии уснет, может
уйти и лишить охотника богатой добычи.
Не должно думать, что рыбак убивал всякую
рыбу, которая нам попадалась: напротив, некоторые были так чутки, что
уходили при одном приближении лодки, а другие
уходили по большей части в то время, когда направлялась в них острога.
Надобно также заметить, что при вытаскивании порядочной
рыбы нельзя было обойтись без некоторого шума и движения воды, и потому много
уходило рыб, которые стояли и спали поблизости.
Хвостуша от самого переднего отверстия, которое делается и круглым, и овальным, и четвероугольным, все идет к хвосту уже и связывается внизу там, где оканчиваются прутья, кончики которых не обрубают; бока хвостуши в трех или четырех местах, смотря по ее длине, переплетаются вокруг поперечными поясами из таких же гибких прутьев, для того чтоб вдоль лежащие прутья связать плотнее и чтоб
рыба не могла раздвинуть их и
уйти.
Теперь же, после нападения щуки на кружок, сейчас описанного мною, понятно, что не щуренок перегрыз сетку, а, вероятно, большая щука схватила снаружи которого-нибудь из окуней, прорвала несколько петель и, не задев за них зубами,
ушла, испугавшись шумного и сильного плеска остальной
рыбы (который мы слышали, но кружка не посмотрели), и что несколько окуней и щуренок воспользовались прорехою и отправились опять гулять в Ворю.
Рыбы вваливалось невероятное множество и так скоро, что люди, закинув снасти, не
уходили прочь, а стояли на берегу и от времени до времени, через полчаса или много через час, входили по пояс в воду, вытаскивали до половины набитые хвостуши разной
рыбой, вытряхивали ее на берег и вновь закидывали свои простые снасти.
Рассмотрев его хорошенько, мы нашли дыру, в которую
ушла вся живая
рыба.
Выдал он нам по положению,
рыбы еще дал несколько, да от себя по двугривенному накинул. Потом перекрестился на небо,
ушел к себе на заимку и дверь запер. Погасили сибиряки огни, легли спать — до свету-то еще не близко. А мы пошли себе своею дорогой, и очень нам всем в ту ночь тоскливо было.
— А ты все крутишься. Все тешишь сатану. Бесовские действа изображаешь в своем театре. Прельщаешься мишурою, суетою. Куда как хорошо. Небось, как
рыба в воде плаваешь. У, недостойная!
Уйди ты от меня! Знать тебя не хочу!
Уйду в обитель, за ваши грехи молиться буду… Отмолю, отмолю, отмолю!
Чем более я возвращаюсь к воспоминаниям о нем, чем внимательнее перебираю их, тем яснее мне становится, что пономарев сын был ребенок необыкновенный: шести лет он плавал, как
рыба, лазил на самые большие деревья,
уходил за несколько верст от дома один-одинехонек, ничего не боялся, был как дома в лесу, знал все дороги и в то же время был чрезвычайно непонятлив, рассеян, даже туп.
Нет, русская жизнь виновата: «Кабы были у нас путные люди, по выражению Шубина, не
ушла бы от нас эта девушка, эта чуткая душа, не ускользнула бы, как
рыба в воду».
Мы долго собирались, поздно вышли и пришли в Бурцево к вечерней заре. Ивана не было, он, оказывается,
ушел к свояку в Окунево, где праздновали престол. Приняла нас его жена Авдотья, худая пучеглазая баба, похожая лицом на
рыбу, и такая веснушчатая, что белая кожа только лишь кое-где редкими проблесками проступала на ее щеках сквозь коричневую маску.
Корабельщики, слушая игру и песни Тении, были довольны тем, что видели перед собою прекрасную певицу, и давали ей монеты, с которыми Тения потом
уходила на рынок, — покупала здесь лучшей пищи для детей и для мужа, и для его матери Пуплии, а для себя уснувшую дешевую
рыбу.
В девках жила, куска не доедала, босая ходила и
ушла от тех злыдней, польстилась на Алёшкино богатство и попала в неволю, как
рыба в вершу, и легче мне было бы с гадюкой спать, чем с этим Алёшкой паршивым.