Неточные совпадения
Г-жа Простакова. Пронозила!.. Нет, братец, ты должен образ выменить господина офицера; а кабы не он, то б ты от меня не заслонился. За
сына вступлюсь. Не спущу отцу
родному. (Стародуму.) Это, сударь, ничего и не смешно. Не прогневайся. У меня материно сердце. Слыхано ли, чтоб сука щенят своих выдавала? Изволил пожаловать неведомо к кому, неведомо кто.
Г-жа Простакова (стоя на коленях). Ах, мои батюшки, повинную голову меч не сечет. Мой грех! Не губите меня. (К Софье.) Мать ты моя
родная, прости меня. Умилосердись надо мною (указывая на мужа и
сына) и над бедными сиротами.
Г-жа Простакова (обробев и иструсясь). Как! Это ты! Ты, батюшка! Гость наш бесценный! Ах, я дура бессчетная! Да так ли бы надобно было встретить отца
родного, на которого вся надежда, который у нас один, как порох в глазе. Батюшка! Прости меня. Я дура. Образумиться не могу. Где муж? Где
сын? Как в пустой дом приехал! Наказание Божие! Все обезумели. Девка! Девка! Палашка! Девка!
Лонгрен, матрос «Ориона», крепкого трехсоттонного брига [Бриг — двухмачтовое парусное судно с прямым парусным вооружением на обеих мачтах.], на котором он прослужил десять лет и к которому был привязан сильнее, чем иной
сын к
родной матери, должен был наконец покинуть эту службу.
«Псаменит! Господин твой Камбиз спрашивает: отчего, когда дочь твою осрамили и
сына вели на смерть, ты не плакал, а нищего, и вовсе не
родного, так пожалел?»
Увидел Корж мешки и — разнежился: «Сякой, такой Петрусь, немазаный! да я ли не любил его? да не был ли у меня он как
сын родной?» — и понес хрыч небывальщину, так что того до слез разобрало.
— Где ты мог это слышать? Нет, вы, господа Карамазовы, каких-то великих и древних дворян из себя корчите, тогда как отец твой бегал шутом по чужим столам да при милости на кухне числился. Положим, я только поповский
сын и тля пред вами, дворянами, но не оскорбляйте же меня так весело и беспутно. У меня тоже честь есть, Алексей Федорович. Я Грушеньке не могу быть
родней, публичной девке, прошу понять-с!
Прочти им, а деткам особенно, о том, как братья продали в рабство
родного брата своего, отрока милого, Иосифа, сновидца и пророка великого, а отцу сказали, что зверь растерзал его
сына, показав окровавленную одежду его.
Коль такое убивство уж я замыслил, то можно ли быть столь дураком, чтобы вперед на себя такую улику сказать, да еще
сыну родному, помилуйте-с?!
«Этот протоиереев
сын сейчас станет мне «ты» говорить», подумал Нехлюдов и, выразив на своем лице такую печаль, которая была бы естественна только, если бы он сейчас узнал о смерти всех
родных, отошел от него и приблизился к группе, образовавшейся около бритого высокого, представительного господина, что-то оживленно рассказывавшего.
Все его деревенские
родные и знакомые восхищались, завидовали, слушая его рассказы о хорошей службе, о житье в Москве. Отец, имеющий
сына десяти — двенадцати лет, упрашивал довезти его до Москвы к родственникам, в бани.
— Тонкая бестия, шельма этакий! схапал у невесты уж не одну тысячу, — а родные-то проведали, что он карман-то понабил, да и приступили; а он им: нет, батюшка и матушка, как
сын, я вас готов уважать, а денег у меня для вас нет.
Недаром же обнаружилось в полноту времен, что язычники оказались более готовы принять Христа, чем иудеи, ибо больше Его жаждали и ждали: блудный
сын давно уже тосковал и томился по
родному дому [Поэтому и понятно появление в язычестве таких лиц, как Корнелий сотник, «благочестивый, боящийся Бога со всем домом своим, творивший много милостыни и всегда молившийся Богу» (Деян. ап. 10:2).
Бакунину
родные не давали ничего; Белинский —
сын мелкого чиновника в Чембарах, исключенный из Московского университета «за слабые способности», жил скудной платой за статьи.
— Слышишь, мать? — взвизгнул он. — Каково, а? Убить отца идет, чу,
сын родной! А пора! Пора, ребята…
Поэтому понятно, что на
сына своей подруги Марья Степановна смотрела глазами
родной матери.
— Это еще хуже, папа:
сын бросит своего ребенка в чужую семью и этим подвергает его и его мать всей тяжести ответственности… Дочь, по крайней мере, уже своим позором выкупает часть собственной виды; а сколько она должна перенести чисто физических страданий, сколько забот и трудов, пока ребенок подрастет!.. Почему родители выгонят
родную дочь из своего дома, а
сына простят?
Бошняк пишет, что ему не раз случалось видеть, как
сын колотит и выгоняет из дому
родную мать, и никто не смел сказать ему слова.
— Бунтует! Заговоры составляет! — кричал Лебедев, как бы уже не в силах сдержать себя, — ну могу ли я, ну вправе ли я такого злоязычника, такую, можно сказать, блудницу и изверга за
родного племянника моего, за единственного
сына сестры моей Анисьи, покойницы, считать?
Генеральша на это отозвалась, что в этом роде ей и Белоконская пишет, и что «это глупо, очень глупо; дурака не вылечишь», резко прибавила она, но по лицу ее видно было, как она рада была поступкам этого «дурака». В заключение всего генерал заметил, что супруга его принимает в князе участие точно как будто в
родном своем
сыне, и что Аглаю она что-то ужасно стала ласкать; видя это, Иван Федорович принял на некоторое время весьма деловую осанку.
Сыновьями не благословил Бог Зиновья Алексеича, не было у него по делам
родного, кровного помощника, на кого бы он мог, как на самого себя, во всем положиться.
Учил ты меня,
родной, уму-разуму, бивал чем ни попало, а сам приговаривал: вот тебе, неразумный
сын, ежели не образумишься, будешь даром небо коптить, будешь таскаться под оконьем!..
Всей силой наперли миршенские! Не устоять бы тут якимовским, втоптали бы их миршенцы в грязную речку, но откуда ни возьмись два брата
родных Сидор да Панкратий,
сыновья якимовского кузнеца Степана Мотовилова. Наскоро стали они строить порушенную стену, быстро расставили бойцов кого направо, кого налево, а на самой середке сами стали супротив Алеши Мокеева, что последний из хоровода ушел, — больно не хотелось ему расставаться с бедной сироткою Аннушкой.
Марья Гавриловна приезжала на похороны и в тот же день, как зарыли ее мужа, уехала в Самару, а оттуда по скорости в Казань к своим
родным. Лохматов не оставил никакого духовного завещанья; Марье Гавриловне по закону из ее же добра приходилось получить только одну четвертую долю, остальное поступало в семью Трифона Лохматова. Но Трифон, зная, какими путями досталось богатство его
сыну, отступился от нежданного наследства, и таким образом Марье Гавриловне возвратился весь ее капитал.
У пламя вы, други, стойте, не озябьте,
Надо утешати батюшку
родного,
Агнца дорогого,
сына всеблагого,
Авось наш Спаситель до нас умилится,
В наших сокрушенных сердцах изволит явиться,
С нами вместе будет, покажет все лести,
Наших сил не станет тайну всю познати,
Надо крепким быти и всегда молиться,
Тогда и злодей от нас удалится.
Всех, матушка, кормишь, одеваешь, обуваешь, всем, мать-кормилица, хлеба даешь — и своим, и чужим, и ро́дным
сынам и пришлым из чужа пасынкам.
И
сыновья и племянница хоть и проводили все почти время с гувернерами и учительницами, но после, начитавшись сначала «Четьи-миней» и «Патериков» об умерщвлении плоти угодниками, а потом мистических книг, незаметно для самих себя вошли в «тайну сокровенную». Старший остался холостым, а меньшой женился на одной бедной барышне, участнице «духовного союза» Татариновой. Звали ее Варварой Петровной, у них была дочь, но ходили слухи, что она была им не
родная, а приемыш либо подкидыш.
Тем не менее домашняя неурядица была настолько невыносима, что Валентин Осипович, чтоб не быть ее свидетелем, на целые дни исчезал к
родным. Старики Бурмакины тоже догадались, что в доме
сына происходят нелады, и даже воздерживались отпускать в Веригино своих дочерей. Но, не одобряя поведения Милочки, они в то же время не оправдывали и Валентина.
— За
сыном родным столько уходу нет, сколько за ними! — сказала она в сердцах, — возьму да вышвырну все за окошко!
Будь Карпушка одного хозяина захребетником, не плохое бы житье было ему: поили б, кормили его, как
сына родного, привязались бы к нему названые отец с матерью, как к детищу рожоному.
— На твой счет? — с доброй улыбкой отозвался Колышкин. — На твой счет, Алексей Трифоныч, крестный такой ответ написал, что не всякий отец про
сына родного такой напишет. Да вот письмо. Читай сам, а я сейчас ворочусь, надо приказанье в конторе отдать.
Ровно
сына родного возлюбил его Патап Максимыч.
Счастье ему повалило, барыши наживал он большие, да с
сыном родным Господь не дал ладов…
— Житье на всем готовом, жалованья — сколько запросишь. Дело вести без учету, без отчету, все как
сыну родному доверю… Что же?.. Чего молчишь?.. Аль язык отсох!.. Говори, отвечай! — сильно тряся за плечи Василья Борисыча, говорил Патап Максимыч.
Да что про это толковать, — со вздохом прибавил Макар Тихоныч, — известно дело, что глупому
сыну и
родной отец ума к коже не пришьет…
Распрощался с ним Патап Максимыч. Ровно
сына родного трижды перекрестил, крепко обнял и крепко расцеловал. Слезы даже у старика сверкнули.
У меня с детства была некоторая связь и с фамилией Урусовых. Его
родной дядя, князь М.А.Урусов, был долго у нас в Нижнем губернатором. С его
сыновьями я танцевал мальчиком на детских балах, а потом, студентом, и с их матерью.
— Это
сын его,
родной его
сын! — повторял он, подводя меня к дамам и не прибавляя, впрочем, ничего больше для разъяснения.
Я их очень люблю, но с тобой я почти как с
родным — и не
сыном, а братом, и особенно люблю, когда ты возражаешь; ты литературен, ты читал, ты умеешь восхищаться…
И ежели вмале мне угодит, то достаточный капитал ему отпишу; а совсем ежели угодит, то и всего состояния нашего могу его, по смерти, преемником утвердить, равно как
родного бы
сына, с тем, однако, чтобы ваша милость, окромя великих праздников, в дом не жаловали.
Он не пришел, кудрявый наш певец,
С огнём в очах, с гитарой сладкогласной:
Под миртами Италии прекрасной
Он тихо спит, и дружеский резец
Не начертал над русскою могилой
Слов несколько на языке
родном,
Чтоб некогда нашёл привет унылый
Сын севера, бродя в краю чужом.
И он не ошибается, да и это не могло бы быть иначе, я как
родной был принят в дом его матери и из одного чувства благодарности обязан был бы перенести свои симпатии с покойной на ее единственного и любимого
сына!
— Так вот как, ваше сиятельство, — злобствовала, между тем, Пальм-Швейцарская, ломая свои изящные пальцы, — вы являетесь ко мне инкогнито, на извозчике, закутанная непроницаемой вуалью. Вам совестно приехать открыто к вашей
родной племяннице, к будущей жене вашего
сына, и вы так приехали просить моего согласия только потому, что я актриса и незаконная дочь…
Рассказывали, что после нескольких лет безумной жизни с переменными обожателями (маркиз или, по другой редакции, оперный певец, вскоре был тоже отставлен), Зинаида Павловна, обобрав изрядно напоследок
сына одного московского миллионера и пожуировав еще года два на денежки этого «московского саврасика», возвращенного с помощью русского посольства из «угарного» Парижа в отцовский дом в Замоскворечье, с оставшимися крохами, но со множеством сундуков и баулов, наполненных парижскими туалетами, благополучно возвратилась в свой
родной город Т.
«И как много обязан я тебе, истинный, добрый друг наш, — сказал он ему, — в том, что я сделался человеком, — тебе и моей матери я обязан всем, всем; ты больше для меня, нежели
родной отец!» Женевец закрыл рукою глаза, потом посмотрел на мать, на
сына, хотел что-то сказать, — ничего не сказал, встал и вышел вон из комнаты.
— Что же это за такое большое горе! — возразил Аггей Никитич. — Ченцов не
сын родной Егора Егорыча… Мало ли у кого племянники разводятся с женами… Я, как сужу по себе…
Вообразите вы себе одно: более года Сусанна Николаевна видела Терхова почти каждодневно, и он оказал столько услуг Егору Егорычу, что, конечно,
сын бы
родной не сделал для него столько.
Может быть, Елизавета Андреевна так быстро и согласилась, чтобы воспользоваться этим случаем и отдалить время разлуки с
сыном. В Москву он должен был ехать к
родным и прекословить его отправке она не имела оснований.
Она была
родная мать В.М. Дорошевича, но не признавала его за своего
сына, а он ее за свою мать, хотя в «Новостях дня» некоторое время он служил корректором и давал кое-какие репортерские заметки.
В Тульской губернии у близких моих родственников было небольшое имение. Молодежь этой семьи деятельно работала в революции,
сыновья и дочери то и дело либо сидели в тюрьмах, либо пребывали в ссылке, либо скрывались за границей, либо высылались в
родное гнездо под гласный надзор полиции. Однажды летом к одной из дочерей приехала туда погостить Вера Ивановна. Место очень ей понравилось, и она решила тут поселиться. Ей отвели клочок земли на хуторе, отстоявшем за полторы версты от усадьбы.