Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой.
Поэта пылкий разговор,
И ум, еще в сужденьях зыбкой,
И вечно вдохновенный взор, —
Онегину всё было ново;
Он охладительное слово
В устах старался удержать
И думал: глупо мне мешать
Его минутному блаженству;
И без меня пора придет,
Пускай покамест он
живетДа верит мира совершенству;
Простим горячке юных лет
И юный жар и юный бред.
Но что бы ни было, читатель,
Увы! любовник молодой,
Поэт, задумчивый мечтатель,
Убит приятельской рукой!
Есть место: влево от селенья,
Где
жил питомец вдохновенья,
Две сосны корнями срослись;
Под ними струйки извились
Ручья соседственной долины.
Там пахарь любит отдыхать,
И жницы в волны погружать
Приходят звонкие кувшины;
Там у ручья в тени густой
Поставлен памятник простой.
— В этом же углу лежат и замыслы твои «служить, пока станет сил, потому что России нужны руки и головы для разработывания неистощимых источников (твои слова); работать, чтоб слаще отдыхать, а отдыхать — значит
жить другой, артистической, изящной стороной жизни, жизни художников,
поэтов».
— Идем ко мне обедать. Выпьем. Надо, брат, пить. Мы — люди серьезные, нам надобно пить на все средства четырех пятых души. Полной душою
жить на Руси — всеми строго воспрещается. Всеми — полицией, попами,
поэтами, прозаиками. А когда пропьем четыре пятых — будем порнографические картинки собирать и друг другу похабные анекдоты из русской истории рассказывать. Вот — наш проспект жизни.
«Да, здесь умеют
жить», — заключил он, побывав в двух-трех своеобразно благоустроенных домах друзей Айно, гостеприимных и прямодушных людей, которые хорошо были знакомы с русской жизнью, русским искусством, но не обнаружили русского пристрастия к спорам о наилучшем устроении мира, а страну свою знали, точно книгу стихов любимого
поэта.
Гончарова.],
поэт, — хочу в Бразилию, в Индию, хочу туда, где солнце из камня вызывает жизнь и тут же рядом превращает в камень все, чего коснется своим огнем; где человек, как праотец наш, рвет несеяный плод, где рыщет лев, пресмыкается змей, где царствует вечное лето, — туда, в светлые чертоги Божьего мира, где природа, как баядерка, дышит сладострастием, где душно, страшно и обаятельно
жить, где обессиленная фантазия немеет перед готовым созданием, где глаза не устанут смотреть, а сердце биться».
Дом был выстроен во второй половине XVIII века
поэтом совместно с братом генерал-поручиком А. М. Херасковым.
Поэт Херасков
жил здесь с семьей до самой своей смерти.
Обстоятельство это прибавило много горечи в наши отношения. Имя
поэта, имя чтеца, круг, в котором он
жил, круг, который этим восхищался, — все это сильно раздражало умы.
Итак, скажи — с некоторого времени я решительно так полон, можно сказать, задавлен ощущениями и мыслями, что мне, кажется, мало того, кажется, — мне врезалась мысль, что мое призвание — быть
поэтом, стихотворцем или музыкантом, alles eins, [все одно (нем.).] но я чувствую необходимость
жить в этой мысли, ибо имею какое-то самоощущение, что я
поэт; положим, я еще пишу дрянно, но этот огонь в душе, эта полнота чувств дает мне надежду, что я буду, и порядочно (извини за такое пошлое выражение), писать.
Соколовский, автор «Мироздания», «Хевери» и других довольно хороших стихотворений, имел от природы большой поэтический талант, но не довольно дико самобытный, чтоб обойтись без развития, и не довольно образованный, чтоб развиться. Милый гуляка,
поэт в жизни, он вовсе не был политическим человеком. Он был очень забавен, любезен, веселый товарищ в веселые минуты, bon vivant, [любитель хорошо
пожить (фр.).] любивший покутить — как мы все… может, немного больше.
Он
жил культом великих творцов культуры, особенно любил Гёте, английских
поэтов, Ницше, любил очень Чехова.
Для русской христианской проблематики очень интересно, что в Александровскую эпоху
жили величайший русский
поэт Пушкин и величайший русский святой Серафим Саровский, которые никогда друг о друге ничего не слышали.
— Знаете, мой милый, я несколько
поэт в душе, — заметили вы это? А впрочем… впрочем, кажется, мы не совсем туда заходили, — заключил он вдруг совершенно неожиданно, — Соколовичи, я теперь вспомнил, в другом доме
живут и даже, кажется, теперь в Москве. Да, я несколько ошибся, но это… ничего.
Не думаю, чтобы они были когда-либо задушевными приятелями. Правда, они были люди одной эпохи (Некрасов немного постарше Салтыкова), но в них не чувствовалось сходства ни в складе натур, ни в общей повадке, ни в тех настроениях, которые дали им их писательскую физиономию. Если оба были обличители общественного зла, то в Некрасове все еще и тогда
жил поэт, способный на лирические порывы, а Салтыков уже ушел в свой систематический сарказм и разъедающий анализ тогдашнего строя русской жизни.
Зато нынче порядочный писатель и
живет порядочно, не мерзнет и не умирает с голода на чердаке, хоть за ним и не бегают по улицам и не указывают на него пальцами, как на шута; поняли, что
поэт не небожитель, а человек: так же глядит, ходит, думает и делает глупости, как другие: чего ж тут смотреть?..
— Скажите, пожалуйста, — продолжал и здесь Кергель свой прежний разговор, — вы вот
жили все в Москве, в столице, значит: какой там
поэт считается первым нынче?
— Слишком идеален, слишком
поэт был; он не мог
жить и существовать на свете, — прибавил Вихров.
— Сударыня, — не слушал капитан, — я, может быть, желал бы называться Эрнестом, а между тем принужден носить грубое имя Игната, — почему это, как вы думаете? Я желал бы называться князем де Монбаром, а между тем я только Лебядкин, от лебедя, — почему это? Я
поэт, сударыня,
поэт в душе, и мог бы получать тысячу рублей от издателя, а между тем принужден
жить в лохани, почему, почему? Сударыня! По-моему, Россия есть игра природы, не более!
Со всем тем Михалевич не унывал и
жил себе циником, идеалистом,
поэтом, искренно радея и сокрушаясь о судьбах человечества, о собственном призвании, — и весьма мало заботясь о том, как бы не умереть с голоду.
Лучше было бы для божественных целей, чтобы в России
жили два святых, а не один святой и один гений-поэт.
В Италии год Зинаида
жилаИ к нам — по сказанью
поэта —
«Цвет южного неба в очах принесла».
— Вы бы не были молодым моим другом, если б отвечали иначе! Я так и знал, что вы это скажете. Ха, ха, ха! Подождите, mon ami,
поживете и поймете, а теперь вам еще нужно пряничка. Нет, вы не
поэт после этого: эта женщина понимала жизнь и умела ею воспользоваться.
Жил я в это время на Тверской, в хороших меблированных комнатах «Англия», в доме Шаблыкина, рядом с Английским клубом, занимая довольно большой перегороженный номер. У меня в это время пребывал спившийся с кругу, бесквартирный
поэт Андреев, печатавший недурные стихи в журналах под псевдонимом Рамзай-Соколий.
В Струкову был, конечно, платонически и безнадежно, влюблен Вася, чего она не замечала. Уже десятки лет спустя я ее встретил в Москве, где она
жила после смерти своего мужа Свободина (Козиенко), умершего на сцене Александрийского театра в 1892 году. От него у нее был сын Миша Свободин, талантливый молодой
поэт, московский студент, застрелившийся неожиданно для всех. Я его встречал по ночам в игорных залах Художественного кружка. Он втянулся в игру, и, как говорили, проигрыш был причиной его гибели.
Одним словом, в грустные минуты я утешал себя тем, что
поэт не умирает и что Пушкин мой всегда
жив для тех, кто, как я, его любил, и для всех умеющих отыскивать его, живого, в бессмертных его творениях…
Живи счастливо, любезнейший
Поэт! Пиши мне послание и уведоми о получении суммы.
Ты прав:
поэту легче
жить —
В свободном слове есть отрада.
Что ж такое!.. Цели в сущности никакой и не было. Цель немка сама присочинила. Для меня это ясно; яснее, чем было для нее: она полюбила
поэта, не того, который с ней
жил, а другого… муж ее изнывал под тяжестью недосягаемого идеала; жизнь ее подъедена в корне… Куда же идти любви, как не вон из пошлого перевивания"канители…"?
Природу я совсем не знала, потому что представляла себе любовь к ней чем-то особенным, на что способны одни только сочинители,
поэты. Теперь я вижу, что привязываться к природе вовсе не трудно. Нравится вам быть на вольном воздухе, не скучно вам в лесу, приятно поваляться на траве, следят ваши глаза за всяким новым предметом: облако ли то, пригорок, деревцо, отблеск солнца… вот вы и любите природу.
Поживите так несколько дней в дружбе с нею, и вам уже она нужна каждый день…
— Вчерашний день, Виктор Павлыч, я имел удовольствие слышать о вас чрезвычайно лестные отзывы; но предварительно считаю нужным сообщить вам нечто о самом себе; я немного
поэт,
поэт в душе.
Поэт, так сказать, по призванию. Не служа уже лет пять и
живя в деревенской свободе, — я беседую с музами. Все это вам потому сообщаю, что и вы, как я слышал, тоже
поэт, и
поэт в душе.
Бегушев почувствовал даже какое-то отвращение к политике и весь предался искусствам и наукам: он долго
жил в Риме, ездил по германским университетским городам и проводил в них целые семестры; ученые,
поэты, художники собирались в его салоне и, под благодушным влиянием Натальи Сергеевны, благодушествовали.
Величественную и огромную эпопею истории надобно было
прожить человечеству, чтоб великий
поэт, опередивший свою эпоху и предузнавший нашу, мог спросить...
У них есть
поэты и сказочники, — никем не любимые, они
живут на смех селу, без помощи, в презрении.
Смирнов (презрительный смех). Траур!.. Не понимаю, за кого вы меня принимаете? Точно я не знаю, для чего вы носите это черное домино и погребли себя в четырех стенах! Еще бы! Это так таинственно, поэтично! Проедет мимо усадьбы какой-нибудь юнкер или куцый
поэт, взглянет на окна и подумает: «Здесь
живет таинственная Тамара, которая из любви к мужу погребла себя в четырех стенах». Знаем мы эти фокусы!
«Черный человек!
Ты не смеешь этого!
Ты ведь не на службе
Живешь водолазовой.
Что мне до жизни
Скандального
поэта.
Пожалуйста, другим
Читай и рассказывай».
Любовь даже может быть важней карт, потому что всегда и везде в моде:
поэт это очень правильно говорит: «любовь царит во всех сердцах», без любви не
живут даже у диких народов, — а мы, военные люди, ею «вси движимся и есьми».
Но чтобы быть
поэтом истинно народным, надо больше: надо проникнуться народным духом,
прожить его жизнью, стать вровень с ним, отбросить все предрассудки сословий, книжного учения и пр., прочувствовать все тем простым чувством, каким обладает народ, — этого Пушкину недоставало.
А если даже это и не случится с человечеством при достижении им равенства, если любовь народностей и вечный мир не есть то невозможное «ничто», как выразился об этом Алонзо в «Буре», если, напротив, возможно действительное достижение стремлений к равенству, то
поэт считал бы, что наступили старость и отживание мира, а потому и людям деятельным не стоило бы
жить».)
Стр. 379.«Ты царь,
живи один — дорогою свободной…» — неточная цитата из стихотворения А. С. Пушкина «
Поэту» (1830).
Ты болен.
Живи проще. Ты —
поэт — бессмысленное певучее существо, — и, однако, тебе суждено выражать мысли других; они только не умеют высказать всего, что говоришь ты. Горе тебе, если ты подскажешь людям их тайные, сумасшедшие мысли.
А генерал Арапов, в свою очередь, был славен и
жил широко; в его доме на Лекарской улице был «открытый стол» и самые злые собаки, а при столе были свои писатели и
поэты.
Бездушным эстетиком, конечно, он никогда не бывал, но в нем
жил пушкинист чистой воды, испытавший в ранней молодости обаяние нашего великого
поэта, доходившее в людях его поколения до настоящего культа.
Маловато прочесть два романа
Да поэму «Монго» изучить
(Эту шалость
поэта—улана),
Чтоб разумно и доблестно
жить!
Скажите вы мне,
поэты, кто вдохновлял вас и вливал в ваши холодные
жилы огонь, когда вы в прекрасные лунные ночи, возвратившись из rendez-vous, садились за стол и писали стихотворения, которые частью вам возвращались редакцией, частью же, за недостатком материала, печатались, претерпев значительное сокращение?
В нем все тоны и оттенки, все переходы звуков от самых твердых до самых нежных и мягких; он беспределен и может, живой, как жизнь, обогащаться ежеминутно, почерпая, с одной стороны, высокие слова из языка церковно-библейского, а с другой стороны — выбирая на выбор меткие названья из бесчисленных своих наречий, рассыпанных по нашим провинциям, имея возможность, таким образом, в одной и той же речи восходить до высоты, не доступной никакому другому языку, и опускаться до простоты, ощутительной осязанью непонятливейшего человека, — язык, который сам по себе уже
поэт и который недаром был на время позабыт нашим лучшим обществом: нужно было, чтобы выболтали мы на чужеземных наречьях всю дрянь, какая ни пристала к нам вместе с чужеземным образованьем, чтобы все те неясные звуки, неточные названья вещей — дети мыслей невыяснившихся и сбивчивых, которые потемняют языки, — не посмели бы помрачить младенческой ясности нашего языка и возвратились бы мы к нему уже готовые мыслить и
жить своим умом, а не чужеземным.