Неточные совпадения
На дороге ли ты
отдал душу
Богу, или уходили тебя твои же приятели за какую-нибудь толстую и краснощекую солдатку, или пригляделись лесному бродяге ременные твои рукавицы и тройка приземистых, но крепких коньков, или, может, и сам, лежа на полатях, думал, думал, да ни с того ни с другого заворотил в кабак, а потом прямо в прорубь, и поминай как звали.
— Как же, а я приказал самовар. Я, признаться сказать, не охотник до чаю: напиток дорогой, да и цена на сахар поднялась немилосердная. Прошка! не нужно самовара! Сухарь отнеси Мавре, слышишь: пусть его положит на то же место, или нет, подай его сюда, я ужо снесу его сам. Прощайте, батюшка, да благословит вас
Бог, а письмо-то председателю вы
отдайте. Да! пусть прочтет, он мой старый знакомый. Как же! были с ним однокорытниками!
Но сердобольная мамаша тотчас же, полушепотом и скороговоркой, разрешила некоторые важнейшие недоумения, а именно, что Аркадий Иванович человек большой, человек с делами и со связями, богач, —
бог знает что там у него в голове, вздумал и поехал, вздумал и деньги
отдал, а стало быть, и дивиться нечего.
Чужды раболепствования не токмо в том, что благоговение наше возбуждать может, но даже и в люблении нашем, мы,
отдавая справедливость великому мужу, не возмним быти ему
богом всезиждущим, не посвятим его истуканом на поклонение обществу и не будем пособниками в укоренении какого-либо предрассуждения или ложного заключения. Истина есть высшее для нас божество, и если бы всесильный восхотел изменить ее образ, являяся не в ней, лице наше будет от него отвращенно.
Несмотря на это, на меня часто находили минуты отчаяния: я воображал, что нет счастия на земле для человека с таким широким носом, толстыми губами и маленькими серыми глазами, как я; я просил
бога сделать чудо — превратить меня в красавца, и все, что имел в настоящем, все, что мог иметь в будущем, я все
отдал бы за красивое лицо.
Я хочу подставить другую щеку, я хочу
отдать рубаху, когда у меня берут кафтан, и молю
Бога только о том, чтоб он не отнял у меня счастье прощения!
— Да притом, — продолжал он, — и мужики-то плохие, опальные. Особенно там две семьи; еще батюшка покойный, дай
Бог ему царство небесное, их не жаловал, больно не жаловал. А у меня, скажу вам, такая примета: коли отец вор, то и сын вор; уж там как хотите… О, кровь, кровь — великое дело! Я, признаться вам откровенно, из тех-то двух семей и без очереди в солдаты
отдавал и так рассовывал — кой-куды; да не переводятся, что будешь делать? Плодущи, проклятые.
— Ино-ска-за-тель-но.
Бог — это народ, Авраам — вождь народа; сына своего он
отдает в жертву не
богу, а народу. Видишь, как просто?
— Дурачок! Чтоб не страдать. То есть — чтоб его, народ, научили жить не страдая. Христос тоже Исаак,
бог отец
отдал его в жертву народу. Понимаешь: тут та же сказка о жертвоприношении Авраамовом.
Я тебе, Иваныч, прямо скажу: работники мои — лучше меня, однакож я им снасть и шняку не
отдам, в работники не пойду, коли
бог помилует.
— «Ну, что ж он сделал?..» — «Он возвратил мне деньги и письмо да сказал: ступай себе с
богом,
отдай это на почту».
Бог с вами: типун бы вам на язык — на якорь становимся!» В самом деле скомандовали: «Из бухты вон!», потом: «
Отдай якорь!» Раздался минутный гром рванувшейся цепи, фрегат дрогнул и остановился.
Богатый сказал: «Если вы не знаете, кому дать деньги, то
бог знает: кто первый бедный придет к вам, тому и
отдайте деньги».
— Если бы мне удалось отсюда выйти, я бы все кинул. Покаюсь: пойду в пещеры, надену на тело жесткую власяницу, день и ночь буду молиться
Богу. Не только скоромного, не возьму рыбы в рот! не постелю одежды, когда стану спать! и все буду молиться, все молиться! И когда не снимет с меня милосердие Божие хотя сотой доли грехов, закопаюсь по шею в землю или замуруюсь в каменную стену; не возьму ни пищи, ни пития и умру; а все добро свое
отдам чернецам, чтобы сорок дней и сорок ночей правили по мне панихиду.
— Вольтер в
Бога верил, но, кажется, мало и, кажется, мало любил и человечество, — тихо, сдержанно и совершенно натурально произнес Алеша, как бы разговаривая с себе равным по летам или даже со старшим летами человеком. Колю именно поразила эта как бы неуверенность Алеши в свое мнение о Вольтере и что он как будто именно ему, маленькому Коле,
отдает этот вопрос на решение.
— Гм. Вероятнее, что прав Иван. Господи, подумать только о том, сколько
отдал человек веры, сколько всяких сил даром на эту мечту, и это столько уж тысяч лет! Кто же это так смеется над человеком? Иван? В последний раз и решительно: есть
Бог или нет? Я в последний раз!
— А теперь, стало быть, в
Бога уверовал, коли деньги назад
отдаешь?
Все тогда встали с мест своих и устремились к нему; но он, хоть и страдающий, но все еще с улыбкой взирая на них, тихо опустился с кресел на пол и стал на колени, затем склонился лицом ниц к земле, распростер свои руки и, как бы в радостном восторге, целуя землю и молясь (как сам учил), тихо и радостно
отдал душу
Богу.
Ты вечно сердишься, тебе бы все только ума, а я опять-таки повторю тебе, что я
отдал бы всю эту надзвездную жизнь, все чины и почести за то только, чтобы воплотиться в душу семипудовой купчихи и
Богу свечки ставить.
Райский воротился домой,
отдал отчет бабушке о Леонтье, сказавши, что опасности нет, но что никакое утешение теперь не поможет. Оба они решили послать на ночь Якова смотреть за Козловым, причем бабушка отправила целый ужин, чаю, рому, вина — и
бог знает чего еще.
Ареопаг славится беспощадною строгостью, неумолимым нелицеприятием:
боги и богини приходили
отдавать свои дела на его решение.
Отец выпивал, но только когда приходилась нужда невтерпеж, — это реальное горе, или когда доход был порядочный; тут он
отдавал матери все деньги и говорил: «ну, матушка, теперь, слава
богу, на два месяца нужды не увидишь; а я себе полтинничек оставил, на радости выпью» — это реальная радость.
Вольная жертва самоотверженной любви, Голгофа Абсолютного, есть основа творения, ибо «так возлюбил
Бог мир, что
отдал Сына Своего Единородного», и послал Его «не судить мир, но чтобы мир спасен был чрез Него» (Ио. 3: 16-7).
Искусство знало, что служит
Богу, и пред ним не становилась проблема оправдания искусства, не возникала потребность
отдать себе отчет в своих путях и целях.
«Так возлюбил
Бог мир, что
отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную.
Тот нашему капитану грудь сильно прохватил, почах, сердечный, одначе месяца через три
богу душу и
отдал.
— Слышал я, государь мой, — говорил он однажды, — что братец ваш еще кавалерию изволил получить. Стар, батюшка, становлюсь, скоро
богу душу
отдам, а ведь не сподобил меня господь видеть братца в кавалерии, хоть бы раз перед кончиной лицезреть их в ленте и во всех регалиях!
Бог творил мир,
отдавая себя на заклание.
—
Бог видит, Аглая, чтобы возвратить ей спокойствие и сделать ее счастливою, я
отдал бы жизнь мою, но… я уже не могу любить ее, и она это знает!
И усмехались, но на цифрах и на подобиях стали дрожать, и книгу просили закрыть, и уйти, и награждение мне к Святой назначили, а на Фоминой
богу душу
отдали.
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!.. Время нашел! — с досадой сказал Веденеев. — Не шутя говорю тебе: ежели б она согласна была, да если бы ее
отдали за меня, кажется, счастливее меня человека на всем белом свете не было бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный,
Богом прошу тебя… Самому сказать — язык не поворотится… Как бы знал ты, как я тебя дожидался!.. В полной надежде был, что ты устроишь мое счастье.
Отдай ее Господу
Богу на руки и сам подумай о своей душе.
А по времени, если будет
Богу угодно, все мои достатки ему с Груней пополам
отдам.
Дня через четыре после отправки тех эстафет, рано поутру, только что успел Марко Данилыч протереть заспанные очи и помолиться по лестовке, крадучись, ровно кошка, робкими стопами вошел к нему Василий Фадеев. Помолясь
Богу и
отдав низкий поклон хозяину, осторожно развязал он бумажный платок и подал письмо.
— А помните, как мы разбирали тятенькин сундук и нашли бумагу про дядюшку Мокея Данилыча? — сказала Дуня. — Ежели,
Бог даст, освободится он из полону, этот дом я ему
отдам. И денег, сколько надо будет, дам. Пущай его живет да молится за упокой тятеньки.
— Дело тут самое спешное, — сказал он, — товарищества на вере составить некогда, складочны деньги в одни руки
отдать нельзя, потому что в смерти и в животе каждого
Бог волен.
Но, кроме того, ежели верить в новоявленные фантазии, то придется веру в Святое писание оставить. А в Писании именно сказано: рабы! господам повинуйтесь! И у Авраама, и у прочих патриархов были рабы, а они сумели же угодить
Богу. Неужто, в самом деле, ради пустой похвальбы дозволительно и веру нарушить, и заветы отцов на поруганье
отдать? Для чего? для того, чтоб стремглав кинуться в зияющую пучину, в которой все темно, все неизвестно?
— В ученье! ну, дай ему
Бог! Уж которого ты в ученье
отдаешь, пошли тебе Царица Небесная! И дочек и сынов — всех к делу пристроила!
Антипка-то в ту пору в ногах валялся, деньги предлагал, а она одно твердит: «Тебе все равно, какой иконе
Богу ни молиться…» Так и не
отдала.
Дочку
Бог дал. Завернула ее Платонида в шубейку,
отдала кривой Фотинье, а та мигом в соседнюю деревню Елфимову спроворила.
—
Бога не боится родитель твой — в чужи люди сыновей послал! Саввушку-то жалко мне оченно — паренек-от еще не выровнялся, пожалуй, и силенки у него не хватит на работу подряженную. Много, пожалуй, придется и побой принять, коль попадется к хозяину немилостивому. Чем сыновей-то в кабалу
отдавать, у меня бы денег позаймовал. Не потерпит ему Господь за обиды родным сыновьям.
Похворал зиму-то, в понедельник на Святой
Богу душу
отдал…
— Садись-ка, Василий Борисыч, да слушай, — сказал Патап Максимыч, когда тот, помолясь
Богу и
отдав каждому из сидевших по особому поклону, молча подсел к самовару.
Да вот перед самым Рождеством, надо же быть такому греху, бодрый еще и здоровый, захирел ни с того ни с сего да, поболев недели три,
Богу душу и
отдал.
— Как какой муж? — молвила Мавра. — Известно, какой муж бывает — венчанный!
Бог да поп меня вчерась тебе
отдали.
— Не кручинься, моя ягодка, не горюй, яблочко наливчатое, — отвечал Морковкин, обнимая свою разлапушку. —
Бог милостив: будет праздник и на нашей улице… А Трифона Михайлыча, нужды нет, что меня не жалует, уважить я завсегда готов… Что ни есть нажитого, все, до последней копейки, рад ему
отдать… Так и скажи Фекле Абрамовне.
— У
Бога давностей нет, — сказал Петр Степаныч. — Люди забыли — Господь помнит… Если б мне ведать, кого дедушка грабил, отыскал бы я внуков-правнуков тех, что им граблены были, и долю мою
отдал бы им до копейки.
— Ночью он не спит и все думает, думает, думает, а о чем он думает,
бог его знает. Подойдешь к нему ночью, а он сердится и смеется. Он и меня не любит… И ничего он не хочет! Папаша, когда помирал, оставил ему и мне по шести тысяч рублей. Я купил себе постоялый двор, женился и таперичка деточек имею, а он спалил свои деньги в печке. Так жалко, так жалко! Зачем палить? Тебе не надо, так
отдай мне, а зачем же палить?
— Как тебе сказать, Олеся? — начал я с запинкой. — Ну да, пожалуй, мне это было бы приятно. Я ведь много раз говорил тебе, что мужчина может не верить, сомневаться, даже смеяться, наконец. Но женщина… женщина должна быть набожна без рассуждений. В той простой и нежной доверчивости, с которой она
отдает себя под защиту
Бога, я всегда чувствую что-то трогательное, женственное и прекрасное.
Я видела, что он последнее на меня
отдавал, а сам бился
бог знает как.