Неточные совпадения
— Я тут еще беды не вижу.
«Да скука, вот беда, мой друг».
— Я модный свет ваш ненавижу;
Милее мне домашний круг,
Где я могу… — «
Опять эклога!
Да полно, милый, ради Бога.
Ну что ж? ты едешь: очень жаль.
Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль
Увидеть мне Филлиду эту,
Предмет и мыслей, и пера,
И слез, и рифм et cetera?..
Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету».
— Я рад. — «Когда
же?» — Хоть сейчас
Они с охотой примут нас.
Зачем
же выставлять напоказ бедность нашей жизни и наше грустное несовершенство, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков государства? Что ж делать, если такого свойства сочинитель, и так уже заболел он сам собственным несовершенством, и так уже устроен талант его, чтобы изображать ему бедность нашей жизни, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков государства! И вот
опять попали мы в глушь,
опять наткнулись на закоулок.
Селифан потянул поводья назад, чужой кучер сделал то
же, лошади несколько попятились назад и потом
опять сшиблись, переступивши постромки.
Слова хозяйки были прерваны странным шипением, так что гость было испугался; шум походил на то, как бы вся комната наполнилась змеями; но, взглянувши вверх, он успокоился, ибо смекнул, что стенным часам пришла охота бить. За шипеньем тотчас
же последовало хрипенье, и, наконец, понатужась всеми силами, они пробили два часа таким звуком, как бы кто колотил палкой по разбитому горшку, после чего маятник пошел
опять покойно щелкать направо и налево.
Потом
опять следовала героиня греческая Бобелина, [Бобелина — греческая партизанка, героиня той
же войны.] которой одна нога казалась больше всего туловища тех щеголей, которые наполняют нынешние гостиные.
Одевшись, подошел он к зеркалу и чихнул
опять так громко, что подошедший в это время к окну индейский петух — окно
же было очень близко от земли — заболтал ему что-то вдруг и весьма скоро на своем странном языке, вероятно «желаю здравствовать», на что Чичиков сказал ему дурака.
Часы
опять испустили шипение и пробили десять; в дверь выглянуло женское лицо и в ту
же минуту спряталось, ибо Чичиков, желая получше заснуть, скинул с себя совершенно все.
Когда он ушел, ужасная грусть стеснила мое сердце. Судьба ли нас свела
опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная, что меня встретит?.. и как мы встретимся?.. и потом, она ли это?.. Мои предчувствия меня никогда не обманывали. Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы такую власть, как надо мною. Всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает из нее все те
же звуки… Я глупо создан: ничего не забываю, — ничего!
— Что
же, — сказал пьяный господин, мигнув драгунскому капитану, который ободрял его знаками, — разве вам не угодно?.. Я таки
опять имею честь вас ангажировать pour mazure… [на мазурку… (фр.)] Вы, может, думаете, что я пьян? Это ничего!.. Гораздо свободнее, могу вас уверить…
И вот вижу, бежит
опять вприпрыжку моя ундина: [Ундина — в германо-скандинавском фольклоре то
же, что русалка в славянском.] поравнявшись со мной, она остановилась и пристально посмотрела мне в глаза, как будто удивленная моим присутствием; потом небрежно обернулась и тихо пошла к пристани.
— Вы ошибаетесь
опять: я вовсе не гастроном: у меня прескверный желудок. Но музыка после обеда усыпляет, а спать после обеда здорово: следовательно, я люблю музыку в медицинском отношении. Вечером
же она, напротив, слишком раздражает мои нервы: мне делается или слишком грустно, или слишком весело. То и другое утомительно, когда нет положительной причины грустить или радоваться, и притом грусть в обществе смешна, а слишком большая веселость неприлична…
Вы мне
опять скажете, что человек не может быть так дурен, а я вам скажу, что ежели вы верили возможности существования всех трагических и романтических злодеев, отчего
же вы не веруете в действительность Печорина?
Я
опять ошибся: любовь дикарки немногим лучше любви знатной барыни; невежество и простосердечие одной так
же надоедают, как и кокетство другой.
— Да что
же это я! — продолжал он, восклоняясь
опять и как бы в глубоком изумлении, — ведь я знал
же, что я этого не вынесу, так чего ж я до сих пор себя мучил? Ведь еще вчера, вчера, когда я пошел делать эту… пробу, ведь я вчера
же понял совершенно, что не вытерплю… Чего ж я теперь-то? Чего ж я еще до сих пор сомневался? Ведь вчера
же, сходя с лестницы, я сам сказал, что это подло, гадко, низко, низко… ведь меня от одной мысли наяву стошнило и в ужас бросило…
— Да как
же, вот этого бедного Миколку вы ведь как, должно быть, терзали и мучили, психологически-то, на свой манер, покамест он не сознался; день и ночь, должно быть, доказывали ему: «ты убийца, ты убийца…», — ну, а теперь, как он уж сознался, вы его
опять по косточкам разминать начнете: «Врешь, дескать, не ты убийца! Не мог ты им быть! Не свои ты слова говоришь!» Ну, так как
же после этого должность не комическая?
Дойдя до поворота, он перешел на противоположную сторону улицы, обернулся и увидел, что Соня уже идет вслед за ним, по той
же дороге, и ничего не замечая. Дойдя до поворота, как раз и она повернула в эту
же улицу. Он пошел вслед, не спуская с нее глаз с противоположного тротуара; пройдя шагов пятьдесят, перешел
опять на ту сторону, по которой шла Соня, догнал ее и пошел за ней, оставаясь в пяти шагах расстояния.
Когда
же опять, вздрагивая, поднимал голову и оглядывался кругом, то тотчас
же забывал, о чем сейчас думал и даже где проходил.
— Вот что, Дуня, — начал он серьезно и сухо, — я, конечно, прошу у тебя за вчерашнее прощения, но я долгом считаю
опять тебе напомнить, что от главного моего я не отступаюсь. Или я, или Лужин. Пусть я подлец, а ты не должна. Один кто-нибудь. Если
же ты выйдешь за Лужина, я тотчас
же перестаю тебя сестрой считать.
— Да он… — начал было
опять тот
же голос и вдруг осекся.
Завтра
же опять все на вас обрушится, до последнего куска хлеба; это уже нелепо-с.
— Надо, чтобы Пашенька сегодня
же нам малинового варенья прислала; питье ему сделать, — сказал Разумихин, усаживаясь на свое место и
опять принимаясь за суп и за пиво.
Тут вспомнил кстати и о — кове мосте, и о Малой Неве, и ему
опять как бы стало холодно, как давеча, когда он стоял над водой. «Никогда в жизнь мою не любил я воды, даже в пейзажах, — подумал он вновь и вдруг
опять усмехнулся на одну странную мысль: ведь вот, кажется, теперь бы должно быть все равно насчет этой эстетики и комфорта, а тут-то именно и разборчив стал, точно зверь, который непременно место себе выбирает… в подобном
же случае.
«Да что
же это со мною!» — вскричал он
опять как потерянный.
Не более как минут через пять вскочил он снова и тотчас
же, в исступлении,
опять кинулся к своему платью.
Но, однако, мне тотчас
же пришел в голову
опять еще вопрос: что Софья Семеновна, прежде чем заметит, пожалуй, чего доброго, потеряет деньги; вот почему я решился пойти сюда, вызвать ее и уведомить, что ей положили в карман сто рублей.
Он так и сыпал, не уставая, то бессмысленно пустые фразы, то вдруг пропускал какие-то загадочные словечки и тотчас
же опять сбивался на бессмыслицу.
— Так вот-с… и
опять, по такому
же дельцу… — продолжал Раскольников, немного смутившись и удивляясь недоверчивости старухи.
Опять то
же чувство волной хлынуло в его душу и
опять на миг размягчило ее.
«Сон это продолжается или нет», — думал он и чуть-чуть, неприметно
опять приподнял ресницы поглядеть: незнакомый стоял на том
же месте и продолжал в него вглядываться.
Порфирий Петрович несколько мгновений стоял, как бы вдумываясь, но вдруг
опять вспорхнулся и замахал руками на непрошеных свидетелей. Те мигом скрылись, и дверь притворилась. Затем он поглядел на стоявшего в углу Раскольникова, дико смотревшего на Николая, и направился было к нему, но вдруг остановился, посмотрел на него, перевел тотчас
же свой взгляд на Николая, потом
опять на Раскольникова, потом
опять на Николая и вдруг, как бы увлеченный,
опять набросился на Николая.
— Так как
же вы про это знаете? —
опять чуть слышно спросила она, и
опять почти после минутного молчания.
Что
же до меня касается, то я твердо уверен, что этот человек несомненно исчезнет
опять в долговом отделении.
— Вы, кажется, говорили вчера, что желали бы спросить меня… форменно… о моем знакомстве с этой… убитой? — начал было
опять Раскольников, — «ну зачем я вставил кажется? — промелькнуло в нем как молния. — Ну зачем я так беспокоюсь о том, что вставил это кажется?» — мелькнула в нем тотчас
же другая мысль как молния.
«Иисус
же,
опять скорбя внутренно, проходит ко гробу. То была пещера, и камень лежал на ней. Иисус говорит: Отнимите камень. Сестра умершего Марфа говорит ему: господи! уже смердит: ибо четыре дни, как он во гробе».
Опять тот
же сор, те
же скорлупы на винтообразной лестнице,
опять двери квартир отворены настежь,
опять те
же кухни, из которых несет чад и вонь.
Рассчитывая, что Авдотья Романовна, в сущности, ведь нищая (ах, извините, я не то хотел… но ведь не все ли равно, если выражается то
же понятие?), одним словом, живет трудами рук своих, что у ней на содержании и мать и вы (ах, черт,
опять морщитесь…), я и решился предложить ей все мои деньги (тысяч до тридцати я мог и тогда осуществить) с тем, чтоб она бежала со мной хоть сюда, в Петербург.
Она тоже весь этот день была в волнении, а в ночь даже
опять захворала. Но она была до того счастлива, что почти испугалась своего счастия. Семь лет, толькосемь лет! В начале своего счастия, в иные мгновения, они оба готовы были смотреть на эти семь лет, как на семь дней. Он даже и не знал того, что новая жизнь не даром
же ему достается, что ее надо еще дорого купить, заплатить за нее великим, будущим подвигом…
Выражено
же опять по-судейски, то есть с слишком явным обнаружением цели и с поспешностью весьма наивною.
— Да ведь я ничьим мнением особенно не интересуюсь, — сухо и как бы даже с оттенком высокомерия ответил Свидригайлов, — а потому отчего
же и не побывать пошляком, когда это платье в нашем климате так удобно носить и… и особенно, если к тому и натуральную склонность имеешь, — прибавил он,
опять засмеявшись.
— Вот Раскольников! — промямлил Зосимов, кивнув на больного, затем зевнул, причем как-то необыкновенно много раскрыл свой рот и необыкновенно долго держал его в таком положении. Потом медленно потащился в свой жилетный карман, вынул огромнейшие выпуклые глухие золотые часы, раскрыл, посмотрел и так
же медленно и лениво потащился
опять их укладывать.
— Вр-р-решь! — нетерпеливо вскрикнул Разумихин, — почему ты знаешь? Ты не можешь отвечать за себя! Да и ничего ты в этом не понимаешь… Я тысячу раз точно так
же с людьми расплевывался и
опять назад прибегал… Станет стыдно — и воротишься к человеку! Так помни
же, дом Починкова, третий этаж…
Тут смех
опять превратился в нестерпимый кашель, продолжавшийся пять минут. На платке осталось несколько крови, на лбу выступили капли пота. Она молча показала кровь Раскольникову и, едва отдыхнувшись, тотчас
же зашептала ему
опять с чрезвычайным одушевлением и с красными пятнами на щеках...
Она, кажется, унимала его, что-то шептала ему, всячески сдерживала, чтоб он как-нибудь
опять не захныкал, и в то
же время со страхом следила за матерью своими большими-большими темными глазами, которые казались еще больше на ее исхудавшем и испуганном личике.
— Я здоров, я совершенно здоров! — настойчиво и раздражительно проговорил Раскольников, приподнявшись вдруг на диване и сверкнув глазами, но тотчас
же повалился
опять на подушку и оборотился к стене. Зосимов пристально наблюдал его.
Поди сейчас, сию
же минуту, стань на перекрестке, поклонись, поцелуй сначала землю, которую ты осквернил, а потом поклонись всему свету, на все четыре стороны, и скажи всем, вслух: «Я убил!» Тогда бог
опять тебе жизни пошлет.
Последствия этого факта ему тотчас
же стали ясны: ложь не могла не обнаружиться, и тогда примутся
опять за него.
В нетерпении он взмахнул было
опять топором, чтобы рубнуть по снурку тут
же, по телу, сверху, но не посмел, и с трудом, испачкав руки и топор, после двухминутной возни, разрезал снурок, не касаясь топором тела, и снял; он не ошибся — кошелек.
Правда, он и не рассчитывал на вещи; он думал, что будут одни только деньги, а потому и не приготовил заранее места, — «но теперь-то, теперь чему я рад? — думал он. — Разве так прячут? Подлинно разум меня оставляет!» В изнеможении сел он на диван, и тотчас
же нестерпимый озноб снова затряс его. Машинально потащил он лежавшее подле, на стуле, бывшее его студенческое зимнее пальто, теплое, но уже почти в лохмотьях, накрылся им, и сон и бред
опять разом охватили его. Он забылся.
— До известного предела. И манера и форма сватовства Петра Петровича показали мне тотчас
же, чего ему надобно. Он, конечно, себя ценит, может быть, слишком высоко, но я надеюсь, что он и меня ценит… Чего ты
опять смеешься?
— Что? Бумажка? Так, так… не беспокойтесь, так точно-с, — проговорил, как бы спеша куда-то, Порфирий Петрович и, уже проговорив это, взял бумагу и просмотрел ее. — Да, точно так-с. Больше ничего и не надо, — подтвердил он тою
же скороговоркой и положил бумагу на стол. Потом, через минуту, уже говоря о другом, взял ее
опять со стола и переложил к себе на бюро.