Неточные совпадения
Полгубернии разодето и весело гуляет под деревьями, и никому не является дикое и грозящее в
сем насильственном освещении, когда театрально выскакивает из древесной гущи озаренная поддельным светом ветвь, лишенная своей яркой зелени, а вверху темнее, и суровее, и в двадцать
раз грознее является чрез то ночное небо и, далеко трепеща листьями в вышине, уходя глубже в непробудный мрак, негодуют суровые вершины дерев
на сей мишурный блеск, осветивший снизу их корни.
Капитан мигнул Грушницкому, и этот, думая, что я трушу, принял гордый вид, хотя до
сей минуты тусклая бледность покрывала его щеки. С тех пор как мы приехали, он в первый
раз поднял
на меня глаза; но во взгляде его было какое-то беспокойство, изобличавшее внутреннюю борьбу.
— Разумеется, так! — ответил Раскольников. «А что-то ты завтра скажешь?» — подумал он про себя. Странное дело, до
сих пор еще ни
разу не приходило ему в голову: «что подумает Разумихин, когда узнает?» Подумав это, Раскольников пристально поглядел
на него. Теперешним же отчетом Разумихина о посещении Порфирия он очень немного был заинтересован: так много убыло с тех пор и прибавилось!..
Но не слышал никто из них, какие «наши» вошли в город, что привезли с собою и каких связали запорожцев. Полный не
на земле вкушаемых чувств, Андрий поцеловал в
сии благовонные уста, прильнувшие к щеке его, и небезответны были благовонные уста. Они отозвались тем же, и в
сем обоюднослиянном поцелуе ощутилось то, что один только
раз в жизни дается чувствовать человеку.
Господа актеры особенно должны обратить внимание
на последнюю сцену. Последнее произнесенное слово должно произвесть электрическое потрясение
на всех
разом, вдруг. Вся группа должна переменить положение в один миг ока. Звук изумления должен вырваться у всех женщин
разом, как будто из одной груди. От несоблюдения
сих замечаний может исчезнуть весь эффект.
В первый
раз видел он ясно, что он в нее страстно влюблен; романическая мысль жениться
на крестьянке и жить своими трудами пришла ему в голову, и чем более думал он о
сем решительном поступке, тем более находил в нем благоразумия.
— Ерунду плетешь, пан.
На сей год число столыпинских помещиков сократилось до трехсот сорока двух тысяч! Сократилось потому, что сильные мужики скупают землю слабых и организуются действительно крупные помещики, это —
раз! А во-вторых: начались боевые выступления бедноты против отрубников, хутора — жгут! Это надобно знать, почтенные. Зря кричите. Лучше — выпейте! Провидение божие не каждый день посылает нам бенедиктин.
Владимир Дубровский несколько
раз сряду перечитал
сии довольно бестолковые строки с необыкновенным волнением. Он лишился матери с малолетства и, почти не зная отца своего, был привезен в Петербург
на восьмом году своего возраста; со всем тем он романически был к нему привязан и тем более любил семейственную жизнь, чем менее успел насладиться ее тихими радостями.
Море… Здесь я в первый
раз понял, что значит «синее» море, а до
сих пор я знал об этом только от поэтов, в том числе и от вас. Синий цвет там, у нас,
на севере, — праздничный наряд моря. Там есть у него другие цвета, в Балтийском, например, желтый, в других морях зеленый, так называемый аквамаринный. Вот наконец я вижу и синее море, какого вы не видали никогда.
— Знаю я, — говорил он по этому случаю купчихе Распоповой, — что истинной конституции документ
сей в себе еще не заключает, но прошу вас, моя почтеннейшая, принять в соображение, что никакое здание, хотя бы даже то был куриный хлев,
разом не завершается! По времени выполним и остальное достолюбезное нам дело, а теперь утешимся тем, что возложим упование наше
на бога!
Ни
разу не пришло ему
на мысль: а что, кабы
сим благополучным людям да кровь пустить? напротив того, наблюдая из окон дома Распоповой, как обыватели бродят, переваливаясь, по улицам, он даже задавал себе вопрос: не потому ли люди
сии и благополучны, что никакого сорта законы не тревожат их?
Раз случилось, что новый губернатор нашей губернии, обозревая наездом наш городок, очень обижен был в своих лучших чувствах, увидав Лизавету, и хотя понял, что это «юродивая», как и доложили ему, но все-таки поставил
на вид, что молодая девка, скитающаяся в одной рубашке, нарушает благоприличие, а потому чтобы
сего впредь не было.
На сих меньше указывают и даже обходят молчанием вовсе, и сколь подивились бы, если скажу, что от
сих кротких и жаждущих уединенной молитвы выйдет, может быть, еще
раз спасение земли русской!
Други и учители, слышал я не
раз, а теперь в последнее время еще слышнее стало о том, как у нас иереи Божии, а пуще всего сельские, жалуются слезно и повсеместно
на малое свое содержание и
на унижение свое и прямо заверяют, даже печатно, — читал
сие сам, — что не могут они уже теперь будто бы толковать народу Писание, ибо мало у них содержания, и если приходят уже лютеране и еретики и начинают отбивать стадо, то и пусть отбивают, ибо мало-де у нас содержания.
И не знал я в
сей вечер, что
на завтра как
раз приходится день рождения его.
Испугалась ужасно: «Не пугайте, пожалуйста, от кого вы слышали?» — «Не беспокойтесь, говорю, никому не скажу, а вы знаете, что я
на сей счет могила, а вот что хотел я вам только
на сей счет тоже в виде, так сказать, „всякого случая“ присовокупить: когда потребуют у папаши четыре-то тысячки пятьсот, а у него не окажется, так чем под суд-то, а потом в солдаты
на старости лет угодить, пришлите мне тогда лучше вашу институтку секретно, мне как
раз деньги выслали, я ей четыре-то тысячки, пожалуй, и отвалю и в святости секрет сохраню».
Ты, Алеша, и не знал ничего, от меня отворачивался, пройдешь — глаза опустишь, а я
на тебя сто
раз до
сего глядела, всех спрашивать об тебе начала.
Понадеялся
на оплошность
сию и в
сей раз и как
раз застал.
«Вы спрашиваете, что я именно ощущал в ту минуту, когда у противника прощения просил, — отвечаю я ему, — но я вам лучше с самого начала расскажу, чего другим еще не рассказывал», — и рассказал ему все, что произошло у меня с Афанасием и как поклонился ему до земли. «Из
сего сами можете видеть, — заключил я ему, — что уже во время поединка мне легче было, ибо начал я еще дома, и
раз только
на эту дорогу вступил, то все дальнейшее пошло не только не трудно, а даже радостно и весело».
— Ну, вот вам и платье, — развязно проговорил он, по-видимому очень довольный успехом своего хождения. — Это господин Калганов жертвует
на сей любопытный случай, равно как и чистую вам рубашку. С ним все это, к счастию, как
раз оказалось в чемодане. Нижнее белье и носки можете сохранить свои.
Ему тотчас же объяснили суетившиеся приказчики со слащавою речью, что в этом первом ящике всего лишь полдюжины шампанского и «всякие необходимые
на первый случай предметы» из закусок, конфет, монпансье и проч. Но что главное «потребление» уложится и отправится
сей же час особо, как и в тогдашний
раз, в особой телеге и тоже тройкой и потрафит к сроку, «разве всего только часом позже Дмитрия Федоровича к месту прибудет».
Мне не только не приходилось их подбадривать, а, наоборот, приходилось останавливать из опасения, что они надорвут свое здоровье. Несмотря
на лишения, эти скромные труженики терпеливо несли тяготы походной жизни, и я ни
разу не слышал от них ни единой жалобы. Многие из них погибли в войну 1914–1917 годов, с остальными же я и по
сие время нахожусь в переписке.
Но и
на новых местах их ожидали невзгоды. По неопытности они
посеяли хлеб внизу, в долине; первым же наводнением его смыло, вторым — унесло все сено; тигры поели весь скот и стали нападать
на людей. Ружье у крестьян было только одно, да и то пистонное. Чтобы не умереть с голода, они нанялись в работники к китайцам с поденной платой 400 г чумизы в день. Расчет производили
раз в месяц, и чумизу ту за 68 км должны были доставлять
на себе в котомках.
Другой
раз, вспомнив вдруг, что смерть ожидает меня каждый час, каждую минуту, я решил, не понимая, как не поняли того до
сих пор люди, что человек не может быть иначе счастлив, как пользуясь настоящим и не помышляя о будущем, — и я дня три, под влиянием этой мысли, бросил уроки и занимался только тем, что, лежа
на постели, наслаждался чтением какого-нибудь романа и едою пряников с кроновским медом, которые я покупал
на последние деньги.
Между прочим,
на этот
раз я тут заметил грузина, который бродил, как тень, около входов в карцеры; он уже пять месяцев сидит здесь, в темных сенях, как подозреваемый в отравлении, и ждет расследования, которое до
сих пор еще не началось.
Уж одно то, что Настасья Филипповна жаловала в первый
раз; до
сих пор она держала себя до того надменно, что в разговорах с Ганей даже и желания не выражала познакомиться с его родными, а в самое последнее время даже и не упоминала о них совсем, точно их и не было
на свете.
Распаляем бесами, искони века
сего прю со иноки ведущими и
на мирские сласти их подвигающими, старец
сей, предоставляя приказчикам и доводчикам
на крестьянских свадьбах взимать убрусные алтыны, выводные куницы и хлебы с калачами, иные пошлины с баб и с девок сбирал, за что в пятнадцать лет правления в два
раза по жалобным челобитьям крестьян получал от троицкого архимандрита с братиею памяти с душеполезным увещанием, о еже бы сократил страсти своя и провождал жизнь в трудах, в посте и молитве и никакого бы дурна
на соблазн православных чинить не отваживался…
— Не перебивая, слушай, что я говорю, — сказала она. — Вот икона Владычицы Корсунской Пресвятой Богородицы… — продолжала она, показывая
на божницу. — Не
раз я тебе и другим говаривала, что устроила
сию святую икону тебе
на благословенье. И хотела было я благословить тебя тою иконой
на смертном моем одре… Но не так, видно, угодно Господу. Возьми ее теперь же… Сама возьми… Не коснусь я теперь… В затыле тайничок. Возьми же Царицу Небесную, узнаешь тогда: «игуменьино ли то дело».
Правеж чернобылью порос, от бани следов не осталось, после Нифонтова пожара Миршень давно обстроилась и потом еще не один
раз после пожаров перестраивалась, но до
сих пор кто из церкви ни пойдет, кто с базару ни посмотрит, кто ни глянет из ворот, у всякого что бельмы
на глазах за речкой Орехово поле, под селом Рязановы пожни, а по краю небосклона Тимохин бор.
И вот, когда я глядел
на эту милую сцену и подумал, что через полчаса этот самый постовой будет в участке бить ногами в лицо и в грудь человека, которого он до
сих пор ни
разу в жизни не видал и преступление которого для него совсем неизвестно, то — вы понимаете! мне стало невыразимо жутко и тоскливо.
Эгмонт-Лаврецкий, до
сих пор очень удачно подражавший то поросенку, которого сажают в мешок, то ссоре кошки с собакой, стал понемногу раскисать и опускаться.
На него уже находил очередной стих самообличения, в припадке которого он несколько
раз покушался поцеловать у Ярченко руку. Веки у него покраснели, вокруг бритых колючих губ углубились плаксивые морщины, и по голосу было слышно, что его нос и горло уже переполнялись слезами.
— Без нашего брата тут нельзя… — отвечал Федор. — Потому, ускакать надо. Мне вот у тебя
на двадцатой свадьбе доведется быть… Завсегда удавалось,
раз только не успели угнать. И колотили же нас тогда… ой-ой! Три недели валялся, насилу отдох. До
сих пор знатко осталось, — промолвил он, показывая
на широкий рубец
на правой скуле… — Отбили, ареды!..
Я не принадлежал тогда к какому-нибудь большому кружку, и мне нелегко было бы видеть, как молодежь принимает мой роман. Только впоследствии,
на протяжении всей моей писательской дороги вплоть до вчерашнего дня, я много
раз убеждался в том, что"В путь-дорогу"делалась любимой книгой учащейся молодежи. Знакомясь с кем-нибудь из интеллигенции лет пятнадцать — двадцать назад, я знал вперед, что они прошли через"В путь-дорогу", и, кажется, до
сих пор есть читатели, считающие даже этот роман моей лучшей вещью.
Центральную сцену в"Обрыве"я читал, сидя также над обрывом, да и весь роман прочел
на воздухе,
на разных альпийских вышках. Не столько лица двух героев. Райского и Волохова, сколько женщины: Вера, Марфенька, бабушка, а из второстепенных — няни, учителя гимназии Козлова — до
сих пор мечутся предо мною, как живые, а я с тех пор не перечитывал романа и пишу эти строки как
раз 41 год спустя в конце лета 1910 года.
И в эти тяжкие дни Огарева не
раз сказала мне про Тургенева то, что я уже приводил в печати, как она просила его остаться хоть еще сутки, чтобы выждать кризис, но он заторопился в Баден, а между тем ездил
на казнь Тропмана. Это и меня очень покоробило, и я не счел нужным умолчать об этом, что, может быть, мне и пеняли. Но я до
сих пор помню слова подруги Герцена...
Испания! До
сих пор эта страна остается в моей памяти как яркая страница настоящей молодости. Мне тогда еще не было полных 29 лет. И я искренно упрекаю себя в настоящий момент за то, что я не то что вычеркнул ее из своей памяти, а не настолько сильно влекся к ней, чтобы еще
раз и
на более долгий срок пожить в ней.
Как-то
раз зашел к нам старик Покровский. Он долго с нами болтал, был не по-обыкновенному весел, бодр, разговорчив; смеялся, острил по-своему и наконец разрешил загадку своего восторга и объявил нам, что ровно через неделю будет день рождения Петеньки и что по
сему случаю он непременно придет к сыну; что он наденет новую жилетку и что жена обещалась купить ему новые сапоги. Одним словом, старик был счастлив вполне и болтал обо всем, что ему
на ум попадалось.
— Друг мой, я готов за это тысячу
раз просить у тебя прощения, ну и там за все, что ты
на мне насчитываешь, за все эти годы твоего детства и так далее, но, cher enfant, что же из этого выйдет? Ты так умен, что не захочешь сам очутиться в таком глупом положении. Я уже и не говорю о том, что даже до
сей поры не совсем понимаю характер твоих упреков: в самом деле, в чем ты, собственно, меня обвиняешь? В том, что родился не Версиловым? Или нет? Ба! ты смеешься презрительно и махаешь руками, стало быть, нет?
— Кушать давно готово, — прибавила она, почти сконфузившись, — суп только бы не простыл, а котлетки я сейчас велю… — Она было стала поспешно вставать, чтоб идти
на кухню, и в первый
раз, может быть, в целый месяц мне вдруг стало стыдно, что она слишком уж проворно вскакивает для моих услуг, тогда как до
сих пор сам же я того требовал.
— А ты не егози…
Сия притча краткая… Великий молчальник посещал офицерские собрания и, когда обедал, то… гето… клал перед собою
на стол кошелек, набитый, братец ты мой, золотом. Решил он в уме отдать этот кошелек тому офицеру, от которого он хоть
раз услышит в собрании дельное слово. Но так и умер старик, прожив
на свете сто девяносто лет, а кошелек его так, братец ты мой, и остался целым. Что? Раскусил
сей орех? Ну, теперь иди себе, братец. Иди, иди, воробышек… попрыгай…
Жукур была вне себя от испуга, кричала: «Quelle demoralisation dans
се pays barbare!» [Какой разврат в этой варварской стране! (фр.)], забыла от негодования все
на свете, даже и то, что у привилегированной повивальной бабки,
на углу их улицы, воспитывались два ребенка,
разом родившиеся, из которых один был похож
на Жукур, а другой —
на кочующего друга.
— Достану! — повторил он, решившись
на этот
раз взять у приходо-расходчика жалованье вперед, что сделать ему было, по-видимому, весьма нелегко, потому что, идя поутру в суд, Аггей Никитич всю дорогу как-то тяжело дышал, и по крайней мере до половины присутствия у него недоставало духу позвать к себе приходо-расходчика; наконец, когда тот сам случайно зашел в присутственную камеру, то Аггей Никитич воспользовался
сим случаем и воззвал к нему каким-то глухим тоном...
Надобно сказать, что
сей петиметр был довольно опытен в отвертываньи от дуэлей,
на которые его несколько
раз вызывали разные господа за то, что он то насплетничает что-нибудь, то сострит, если не особенно умно, то всегда очень оскорбительно, и ему всегда удавалось выходить сухим из воды: у одних он просил прощения, другим говорил, что презирает дуэли и считает их варварским обычаем, а
на третьих, наконец, просто жаловался начальству и просил себе помощи от полиции.
Как помещица, Вы всегда можете отпустить ко мне Аксюшу в Петербург, дав ей паспорт; а
раз она здесь, супругу ее не удастся нас разлучить, или я его убью; но ежели и Вы, Катрин, не сжалитесь надо мною и не внемлете моей мольбе, то против Вас я не решусь ничего предпринять: достаточно и того, что я совершил в отношении Вас; но клянусь Вам всем святым для меня, что я от тоски и отчаяния себя убью, и тогда смерть моя безраздельно ляжет
на Ваше некогда любившее меня сердце; а мне хорошо известно, как тяжело носить в душе подобные воспоминания: у меня до
сих пор волос дыбом поднимается
на голове, когда я подумаю о смерти Людмилы; а потому, для Вашего собственного душевного спокойствия, Катрин, остерегитесь подводить меня к давно уже ожидаемой мною пропасти, и еще
раз повторяю Вам, что я застрелюсь, если Вы не возвратите мне Аксюты».
Дама
сия, после долгого многогрешения, занялась богомольством и приемом разного рода странников, странниц, монахинь, монахов, ходящих за сбором, и между прочим
раз к ней зашла старая-престарая богомолка, которая родом хоть и происходила из дворян, но по густым и длинным бровям, отвисшей
на глаза коже, по грубым морщинам
на всем лице и, наконец, по мужицким сапогам с гвоздями, в которые обуты были ее ноги, она скорей походила
на мужика, чем
на благородную девицу, тем более, что говорила, или, точнее сказать, токовала густым басом и все в один тон: «То-то-то!..
Я счастлив уже тем, что нахожусь в теплой комнате и сознаю себя дома, не скутанным, свободным от грязи и вони, вдали от поучений. Старик Лукьяныч, о котором я уже не
раз упоминал
на страницах"Благонамеренных речей"и который до
сих пор помогает мне нести иго собственности, встречает меня с обычным радушием, хотя, я должен сознаться, в этом радушии по временам прорывается легкий, но очень явный оттенок иронии.
— Я не хочу этим тебя обидеть, сказать, что ты лично ее не стоишь, но я, несмотря
на то, что видел ее всего один
раз в жизни, каким-то внутренним инстинктом почувствовал, что нравственно она выше всех не только современных женщин, но и мужчин, и что она положительно «не от мира
сего».
— Примите также
сию безделку, знак братского союза нашего, и носите
на груди вашей всякий
раз, когда посетите общество.
Беседа их была прервана приездом Кергеля.
Сей милый человек был
на этот
раз какой-то растерянный: коричневый фрак со светлыми пуговицами заменен
на нем был черным, поношенным, обдерганным; жилетка тоже была какая-то шелковенькая и вряд ли не худая
на карманах, и один только хохолок был по-прежнему завит. Услышав, что
на девичнике Вихров, он прямо подошел к нему.
Выведенный из терпения, Морок дрался с обидчиками и
раз на базаре ни с того ни с
сего отколотил Феклисту.