Неточные совпадения
И вот ввели в семью чужую…
Да ты не слушаешь меня…» —
«Ах, няня, няня, я тоскую,
Мне тошно,
милая моя:
Я плакать, я рыдать готова!..» —
«Дитя мое, ты нездорова;
Господь
помилуй и спаси!
Чего ты хочешь, попроси…
Дай окроплю святой водою,
Ты вся горишь…» — «Я не больна:
Я… знаешь, няня… влюблена».
«Дитя мое, Господь с тобою!» —
И няня
девушку с мольбой
Крестила дряхлою рукой.
— Да, да,
милая Ольга, — говорил он, пожимая ей обе руки, — и тем строже нам надо быть, тем осмотрительнее на каждом шагу. Я хочу с гордостью вести тебя под руку по этой самой аллее, всенародно, а не тайком, чтоб взгляды склонялись перед тобой с уважением, а не устремлялись на тебя смело и лукаво, чтоб ни в чьей голове не смело родиться подозрение, что ты, гордая
девушка, могла, очертя голову, забыв стыд и воспитание, увлечься и нарушить долг…
В Москве в первый раз он испытал, после роскошной и грубой петербургской жизни, прелесть сближения со светскою,
милою и невинною
девушкой, которая полюбила его.
Высвободив из-под плюшевого одеяла голую руку, другой рукой Нехаева снова закуталась до подбородка; рука ее была влажно горячая и неприятно легкая; Клим вздрогнул, сжав ее. Но лицо, густо порозовевшее, оттененное распущенными волосами и освещенное улыбкой радости, вдруг показалось Климу незнакомо
милым, а горящие глаза вызывали у него и гордость и грусть. За ширмой шелестело и плавало темное облако, скрывая оранжевое пятно огня лампы, лицо
девушки изменялось, вспыхивая и угасая.
«Нет, все-таки она —
милая. Даже недюжинная
девушка. Как отнеслась бы к ней Лидия?»
— Подруги упрекают меня, дескать — польстилась
девушка на деньги, — говорила Телепнева, добывая щипчиками конфекты из коробки. — Особенно язвит Лидия, по ее законам необходимо жить с
милым и чтобы — в шалаше. Но — я бытовая и водевильная, для меня необходим приличный домик и свои лошади. Мне заявлено: «У вас, Телепнева, совершенно отсутствует понимание драматизма». Это сказал не кто-нибудь, а — сам, он, который сочиняет драмы. А с
милым без драмы — не прожить, как это доказано в стихах и прозе…
В первые минуты Самгину показалось, что она стала
милее и что поездка за границу сделала ее еще более русской; ее светлые голубые глаза, румяные щеки, толстая коса льняного цвета и гладко причесанная голова напоминали ему крестьянских
девушек.
— Ты
милая, — просто сказал он и, потрепав
девушку по щеке, пошел на берег посмотреть лодку.
— Расскажи, расскажи,
милый, чернобровый парубок! — говорила она, прижимаясь лицом своим к щеке его и обнимая его. — Нет! ты, видно, не любишь меня, у тебя есть другая
девушка. Я не буду бояться; я буду спокойно спать ночь. Теперь-то не засну, если не расскажешь. Я стану мучиться да думать… Расскажи, Левко!..
Всего обиднее и грустнее для Татьяны Марковны была таинственность; «тайком от нее
девушка переписывается, может быть, переглядывается с каким-нибудь вертопрахом из окна — и кто же? внучка, дочь ее, ее
милое дитя, вверенное ей матерью: ужас, ужас! Даже руки и ноги холодеют…» — шептала она, не подозревая, что это от нерв, в которые она не верила.
Каждый, если не сам испытал, то хоть начитался, какая разница для
девушки или юноши между тем вечером, который просто вечер, и тем вечером, на котором с нею ее
милый или с ним его
милая, между оперою, которую слушаешь и только, и тою оперою, которую слушаешь, сидя рядом с тем или с тою, в кого влюблен.
Такие мысли не у меня одной, мой
милый: они у многих
девушек и молоденьких женщин, таких же простеньких, как я.
Сначала ученица приняла несколько наружных форм Эмилии; улыбка чаще стала показываться, разговор становился живее, но через год времени натуры двух
девушек заняли места по удельному весу. Рассеянная,
милая Эмилия склонилась перед сильным существом и совершенно подчинилась ученице, видела ее глазами, думала ее мыслями, жила ее улыбкой, ее дружбой.
— Положительно, самая красивая
девушка здесь… Это, кажется, еще первый ее выезд в свет. Да, да… Во всем видна эта непосредственность, какая-то
милая застенчивость — одним словом, как только что распускающийся бутон.
— Ах,
милый князь, — воскликнул вдруг Евгений Павлович с одушевлением и с грустью, — как могли вы тогда допустить… всё, что произошло? Конечно, конечно, всё это было для вас так неожиданно… Я согласен, что вы должны были потеряться и… не могли же вы остановить безумную
девушку, это было не в ваших силах! Но ведь должны же вы были понять, до какой степени серьезно и сильно эта
девушка… к вам относилась. Она не захотела делиться с другой, и вы… и вы могли покинуть и разбить такое сокровище!
— Представьте себе, что он вот этого ангела, вот эту
девушку, теперь сироту, мою двоюродную сестру, свою дочь, подозревает, у ней каждую ночь
милых друзей ищет!
Много красавиц видал до того, но ни в одной, казалось ему теперь, и тени не было той прелести, что пышно сияла в лучезарных очах и во всем
милом образе
девушки…
И стали ее ублажать. Варвара Петровна первая подошла к ней и поцеловала. Смутилась, оторопела бедная
девушка. Еще немного дней прошло с той поры, как, угнетенная непосильной работой в доме названого дяди, она с утра до ночи терпела попреки да побои ото всех домашних, а тут сама барыня, такая важная, такая знатная, целует и
милует ее. А за Варварой Петровной и другие — Варенька, Марья Ивановна, Катенька ее целовали.
И сдается ему, что, как только увидит он
милый лик любимой
девушки, все скорби и печали, все заботы и хлопоты как рукой снимет с него и потекут дни светлые, дни счастья и тихой радости…
Не часто́й дробный дождичек кропит ей лицо белое, мочит она личико горючьми слезми… Тужит, плачет
девушка по
милом дружке, скорбит, что пришло время расставаться с ним навеки… Где былые затеи, где проказы, игры и смехи?.. Где веселые шутки?.. Плачет навзрыд и рыдает Фленушка, слова не может промолвить в слезах.
— Отпустите-ка ко мне на это время Дунюшку-то, — сказала Марья Ивановна. — Ей бы было повеселее: у меня есть племянница ее лет, разве маленько будет постарше. Они бы подружились. Племянница моя
девушка хорошая, добрая, и ей тоже приятно было бы видеть у себя такую
милую гостью, и Дуне было бы весело. Сад у братьев огромный, десятинах на четырех, есть где погулять. И купанье в саду, и теплицы. Отпустите, Марко Данилыч, привезу ее к вашему возврату в сохранности.
Сам не зная зачем, ровно вкопанный стоит на крыльце Веденеев. Все еще видится ему
милый лик дорогой
девушки, все еще слышатся сладкие, тихие речи ее. Задумался и не может сообразить, где он, зачем тут стоит, что ему надобно делать… С громом подкатил к крыльцу извозчик в крытой пролетке.
— Но самое главное, — продолжал Ярченко, пропустив мимо ушей эту шпильку, — самое главное то, что я вас всех видел сегодня на реке и потом там… на том берегу… с этими
милыми, славными
девушками. Какие вы все были внимательные, порядочные, услужливые, но едва только вы простились с ними, вас уже тянет к публичным женщинам. Пускай каждый из вас представит себе на минутку, что все мы были в гостях у его сестер и прямо от них поехали в Яму… Что? Приятно такое предположение?
Взвеселяла нас, старух старыих, потешала наших
девушек, своих
милых советных подружек…
— Ах, Фленушка, Фленушка!..
Милое ты мое сокровище, — слабым голосом сказала Манефа, прижимая к груди своей голову
девушки. — Как бы знала ты, что у меня на сердце.
Полная светлых надежд на счастье, радостно покидала свой город Марья Гавриловна. Душой привязалась она к жениху и, горячо полюбив его, ждала впереди длинного ряда ясных дней, счастливого житья-бытья с
милым избранником сердца. Не омрачала тихого покоя
девушки никакая дума, беззаветно отдалась она мечтам об ожидавшей ее доле. Хорошее, счастливое было то время! Доверчиво, весело глядела Марья Гавриловна на мир Божий.
— Не проживешь, Матрена Максимовна. Славишься только, величаешься, — смеясь, говорили ей
девушки. — Как без солнышка денечку пробыть нельзя, так без
милого веку прожить нельзя.
Курёвушка, курева
Закурила, замела.
Закутила-замутила
Все дорожки, все пути:
Нельзя к
милому пройти!
Я пойду стороной,
С
милым свижуся,
Поздороваюсь:
«Здравствуй, миленький дружок,
Ко мне в гóсти гости́
Да подольше сиди:
С стороны люди глядят,
Меня,
девушку, бранят.
Уж как нынешние люди
Догадливые.
Догадливые, переводливые!
Ни кутят, ни мутят,
С тобой,
милый, разлучат».
Мне захотелось по пути повидаться с этой
милой"подружкой", которая позднее послужила мне моделью в романе"Дельцы"(а после ее самоубийства уже взрослой
девушкой я посвятил ее памяти рассказ"По-русски", в виде исповеди матери).
— Я очень дурная. Она, может быть, самая прелестная
девушка, а я дурная. Довольно, оставь. Слушай: мама просит тебя о том, «чего сама сказать не смеет», так и сказала. Голубчик Аркадий! перестань играть,
милый, молю тебя… мама тоже…
Лука. Ты,
девушка, не обижайся… ничего! Где им… куда нам — мертвых жалеть? Э,
милая! Живых — не жалеем… сами себя пожалеть-то не можем… где тут!
Когда…
девушке случалось
В разлуке с
милым другом быть,
То должно ей о нем, казалось,
Ручьями слезы горьки лить.
— Здравствуй, Женичка! — безучастно произнесла Ольга Сергеевна, подставляя щеку наклонившейся к ней
девушке, и сейчас же непосредственно продолжала: — Положим, что ты еще ребенок, многого не понимаешь, и потому тебе, разумеется, во многом снисходят; но,
помилуй, скажи, что же ты за репутацию себе составишь? Да и не себе одной: у тебя еще есть сестра
девушка. Положим опять и то, что Соничку давно знают здесь все, но все-таки ты ее сестра.
— Спаси вас Господи и
помилуй, — проговорила она, подходя к
девушкам и смиренно придерживая одною рукою полу ряски, а другою собирая длинные шелковые четки с крестом и изящными волокнистыми кистями.
—
Помилуйте, да мало ли чего на свете не бывает, нельзя же все так прямо и рассказывать. Журнал читается в семействах, где есть и женщины, и
девушки, нельзя же нимало не щадить их стыдливости.
— Это гадко, а не просто нехорошо. Парень слоняется из дома в дом по барынькам да сударынькам, везде ему рады. Да и отчего ж нет? Человек молодой, недурен, говорить не дурак, — а дома пустые комнаты да женины капризы помнятся; эй, глядите, друзья, попомните мое слово: будет у вас эта
милая Зиночка ни
девушка, ни вдова, ни замужняя жена.
У нее бывает почти весь город, и она каждого встречает без всякого лицезрения, с тем же спокойным достоинством, с тою же сдержанностью, с которою она теперь смотрит на медленно подъезжающий к ней экипаж с двумя
милыми ей
девушками.
Адуев посмотрел на нее и подумал: «Ты ли это, капризное, но искреннее дитя? эта шалунья, резвушка? Как скоро выучилась она притворяться? как быстро развились в ней женские инстинкты! Ужели
милые капризы были зародышами лицемерия, хитрости?.. вот и без дядиной методы, а как проворно эта
девушка образовалась в женщину! и все в школе графа, и в какие-нибудь два, три месяца! О дядя, дядя! и в этом ты беспощадно прав!»
— Да
помилуйте, если в вас нет искры человеколюбия, так вы, по крайней мере, сообразите, что я здесь инспектор врачебной управы, блюститель законов по медицинской части, и я-то брошу умирающую женщину для того, чтоб бежать к здоровой
девушке, у которой мигрень, истерика или что-нибудь такое — домашняя сцена! Да это противно законам, а вы сердитесь!
— Ваше превосходительство, мы люди бедные, — продолжал кузнец, — а чужим господам тоже соблазнять не дозволено
девушек, коли нет на то согласия от родителей, а я как же,
помилуйте, могу дать позволенье на то, когда мне гривны какой-нибудь за то не выпало.
— Ах,
помилуйте, ничего, я не
девушка! — отозвалась она, держа, впрочем, глаза потупленными.
Она покраснела, опустилась на стул, замолчала. «
Милая ты моя,
милая!» — улыбаясь, думала мать. Софья тоже улыбнулась, а Николай, мягко глядя в лицо Саши, тихо засмеялся. Тогда
девушка подняла голову, строго посмотрела на всех и, бледная, сверкнув глазами, сухо, с обидой в голосе, сказала...
«
Милая ты моя, ведь я знаю, что любишь ты его…» Но не решалась — суровое лицо
девушки, ее плотно сжатые губы и сухая деловитость речи как бы заранее отталкивали ласку. Вздыхая, мать безмолвно жала протянутую ей руку и думала...
От вечера самое сильное сохранилось воспоминание: в первый раз
милых мне
девушек я видел в глубине домашней жизни, не праздничными, какими они всегда являлись мне в Туле.
А мама в это время, под хлещущим дождем, стояла в темных полях над рекою и поджидала
милого своего сынка. Мама думалась, и девушки-сестры, и Катя Конопацкая. Как я теперь увижу ее, как буду смотреть в ее
милые, чистые глаза? И быстрый говорок погано отстукивал в голове мутившейся от похмелья...
— Оля,
милая Оля! — бросилась графиня навстречу почтительно остановившейся у двери молодой
девушки. — Да что с тобой, разве я все не та же, как и была в Москве и в нашем Дорогом Отрадном?
«Она подразумевает графа Вельского, — подумала молодая
девушка. — Значит, она все же орудие в руках моей матери… — О,
милый Владимир! — работала далее ее пристрастная мысль. — Мы окружены врагами. Тебя хотят оклеветать, унизить в моих глазах, дорогой мой. Да, я буду недостойна твоей любви, если когда-либо усомнюсь в тебе».
— Да, милочка, трудно вам с этим справиться… За любящей
девушкой усмотреть, ох, как трудно… Сама по себе знаю. Был тоже за мной не один глаз, однако, всех провела — убежала с
милым…
— Это нехорошо… вы обещали бросить всякие церемонии и звать меня просто Софи, — перебила ее молодая
девушка. — Итак, дальше,
милая Оля.
Анна Александровна не обиделась на этот возглас молодой
девушки, тем более, что в нем слышалась такая любовь к
милому ее сыну со стороны говорившей, которая живительным бальзамом проникла в сердце любящей матери.