Неточные совпадения
— То есть,
если бы он не так со мной поступил; но он
хочет, как я вижу, знаться судом. Пожалуй, посмотрим, кто выиграет. Хоть на плане и не так ясно, но есть свидетели — старики еще живы и помнят.
Если его спросить прямо о чем-нибудь, он никогда не вспомнит, не приберет всего в голову и даже просто ответит, что не знает, а
если спросить о чем другом, тут-то он и приплетет его, и расскажет с такими подробностями, которых и знать не
захочешь.
В один мешочек отбирают всё целковики, в другой полтиннички, в третий четвертачки,
хотя с виду и кажется, будто бы в комоде ничего нет, кроме белья, да ночных кофточек, да нитяных моточков, да распоротого салопа, имеющего потом обратиться в платье,
если старое как-нибудь прогорит во время печения праздничных лепешек со всякими пряженцами [Пряженцы — «маленькие пирожки с мясом и луком; подается к ним суп или бульон».
У всякого стойло,
хотя и отгороженное, но через перегородки можно было видеть и других лошадей, так что,
если бы пришла кому-нибудь из них, даже самому дальнему, фантазия вдруг заржать, то можно было ему ответствовать тем же тот же час.
И трудолюбивая жизнь, удаленная от шума городов и тех обольщений, которые от праздности выдумал, позабывши труд, человек, так сильно стала перед ним рисоваться, что он уже почти позабыл всю неприятность своего положения и, может быть, готов был даже возблагодарить провиденье за этот тяжелый <урок>,
если только выпустят его и отдадут
хотя часть.
— Да не позабудьте, Иван Григорьевич, — подхватил Собакевич, — нужно будет свидетелей,
хотя по два с каждой стороны. Пошлите теперь же к прокурору, он человек праздный и, верно, сидит дома, за него все делает стряпчий Золотуха, первейший хапуга в мире. Инспектор врачебной управы, он также человек праздный и, верно, дома,
если не поехал куда-нибудь играть в карты, да еще тут много есть, кто поближе, — Трухачевский, Бегушкин, они все даром бременят землю!
— Да мне хочется, чтобы у тебя были собаки. Послушай,
если уж не
хочешь собак, так купи у меня шарманку, чудная шарманка; самому, как честный человек, обошлась в полторы тысячи: тебе отдаю за девятьсот рублей.
— Позвольте вам вместо того, чтобы заводить длинное дело, вы, верно, не хорошо рассмотрели самое завещание: там, верно, есть какая-нибудь приписочка. Вы возьмите его на время к себе.
Хотя, конечно, подобных вещей на дом брать запрещено, но
если хорошенько попросить некоторых чиновников… Я с своей стороны употреблю мое участие.
—
Если вы
хотите, — подхватил сурово и отрывисто Костанжогло, еще полный нерасположенья духа, — разбогатеть скоро, так вы никогда не разбогатеете;
если же
хотите разбогатеть, не спрашивая о времени, то разбогатеете скоро.
Впрочем,
если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и не
захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
Манилов был совершенно растроган. Оба приятеля долго жали друг другу руку и долго смотрели молча один другому в глаза, в которых видны были навернувшиеся слезы. Манилов никак не
хотел выпустить руки нашего героя и продолжал жать ее так горячо, что тот уже не знал, как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он сказал, что не худо бы купчую совершить поскорее и хорошо бы,
если бы он сам понаведался в город. Потом взял шляпу и стал откланиваться.
Если же покупать мертвые души, так зачем увозить губернаторскую дочку? подарить, что ли, он
хотел ей эти мертвые души?
— Дурак! когда
захочу продать, так продам. Еще пустился в рассужденья! Вот посмотрю я:
если ты мне не приведешь сейчас кузнецов да в два часа не будет все готово, так я тебе такую дам потасовку… сам на себе лица не увидишь! Пошел! ступай!
Тут обыкновенно представлялась ему молодая хозяйка, свежая, белолицая бабенка, может быть, даже из купеческого сословия, впрочем, однако же, образованная и воспитанная так, как и дворянка, — чтобы понимала и музыку,
хотя, конечно, музыка и не главное, но почему же,
если уже так заведено, зачем же идти противу общего мнения?
Выдумали, что в деревне тоска… да я бы умер от тоски,
если бы
хотя один день провел в городе так, как проводят они!
— Все это хорошо, только, уж как
хотите, мы вас не выпустим так рано. Крепости будут совершены сегодня, а вы все-таки с нами поживите. Вот я сейчас отдам приказ, — сказал он и отворил дверь в канцелярскую комнату, всю наполненную чиновниками, которые уподобились трудолюбивым пчелам, рассыпавшимся по сотам,
если только соты можно уподобить канцелярским делам: — Иван Антонович здесь?
— Ну, позвольте, ну положите сами клятву, какую
хотите, я готова сей же час лишиться детей, мужа, всего именья,
если у ней есть хоть одна капелька, хоть частица, хоть тень какого-нибудь румянца!
Если же он
хотел увезти ее, так зачем для этого покупать мертвые души?
— Мне кажется, однако ж, — сказал председатель, — вы бы тоже повалили медведя,
если бы
захотели выйти против него.
Генерал был такого рода человек, которого
хотя и водили за нос (впрочем, без его ведома), но зато уже,
если в голову ему западала какая-нибудь мысль, то она там была все равно что железный гвоздь: ничем нельзя было ее оттуда вытеребить.
— О, вы еще не знаете его, — отвечал Манилов, — у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не так быстр, а этот сейчас,
если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазенки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание. Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, — продолжал он, снова обратясь к нему, —
хочешь быть посланником?
Если ты над нею не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй не даст тебе права на второй; она с тобой накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека и любила, то есть тебя, но что небо не
хотело соединить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель,
хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное…
Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я
хотел испытать его; в душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда все устроилось бы к лучшему; но самолюбие и слабость характера должны были торжествовать… Я
хотел дать себе полное право не щадить его,
если бы судьба меня помиловала. Кто не заключал таких условий с своею совестью?
— Послушай, милая, добрая Бэла, — продолжал Печорин, — ты видишь, как я тебя люблю; я все готов отдать, чтобы тебя развеселить: я
хочу, чтоб ты была счастлива; а
если ты снова будешь грустить, то я умру.
— Какой вздор!
если я
захочу, то завтра же буду вечером у княгини…
Если вы
хотите, я ее еще люблю, я ей благодарен за несколько минут довольно сладких, я за нее отдам жизнь, — только мне с нею скучно…
— Да я вовсе не имею претензии ей нравиться: я просто
хочу познакомиться с приятным домом, и было бы очень смешно,
если б я имел какие-нибудь надежды… Вот вы, например, другое дело! — вы, победители петербургские: только посмотрите, так женщины тают… А знаешь ли, Печорин, что княжна о тебе говорила?
— То зачем же ее преследовать, тревожить, волновать ее воображение?.. О, я тебя хорошо знаю! Послушай,
если ты
хочешь, чтоб я тебе верила, то приезжай через неделю в Кисловодск; послезавтра мы переезжаем туда. Княгиня остается здесь дольше. Найми квартиру рядом; мы будем жить в большом доме близ источника, в мезонине; внизу княгиня Лиговская, а рядом есть дом того же хозяина, который еще не занят… Приедешь?..
— Все равно. Не
хотите ли чаю?
Если б вы знали, какая мучит меня забота!
Княжна, кажется, из тех женщин, которые
хотят, чтоб их забавляли;
если две минуты сряду ей будет возле тебя скучно, ты погиб невозвратно: твое молчание должно возбуждать ее любопытство, твой разговор — никогда не удовлетворять его вполне; ты должен ее тревожить ежеминутно; она десять раз публично для тебя пренебрежет мнением и назовет это жертвой и, чтоб вознаградить себя за это, станет тебя мучить, а потом просто скажет, что она тебя терпеть не может.
— Да,
если она
захочет говорить с тобой…
Но я вас отгадал, милая княжна, берегитесь! Вы
хотите мне отплатить тою же монетою, кольнуть мое самолюбие, — вам не удастся! и
если вы мне объявите войну, то я буду беспощаден.
Я часто себя спрашиваю, зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить я не
хочу и на которой никогда не женюсь? К чему это женское кокетство? Вера меня любит больше, чем княжна Мери будет любить когда-нибудь;
если б она мне казалась непобедимой красавицей, то, может быть, я бы завлекся трудностью предприятия…
— Нет еще; я говорил раза два с княжной, не более, но знаешь, как-то напрашиваться в дом неловко,
хотя здесь это и водится… Другое дело,
если бы я носил эполеты…
— Итак, вы сами видите, — сказал я сколько мог твердым голосом и с принужденной усмешкою, — вы сами видите, что я не могу на вас жениться,
если б вы даже этого теперь
хотели, то скоро бы раскаялись.
Признаюсь, я испугался,
хотя мой собеседник очень был занят своим завтраком: он мог услышать вещи для себя довольно неприятные,
если б неравно Грушницкий отгадал истину; но, ослепленный ревностью, он и не подозревал ее.
—
Если вы
захотите еще немного подождать, — сказал я, — то будете иметь удовольствие увидаться с старым приятелем…
Мелькала постоянно во все эти дни у Раскольникова еще одна мысль и страшно его беспокоила,
хотя он даже старался прогонять ее от себя, так она была тяжела для него! Он думал иногда: Свидригайлов все вертелся около него, да и теперь вертится; Свидригайлов узнал его тайну; Свидригайлов имел замыслы против Дуни. А
если и теперь имеет? Почти наверное можно сказать, что да.А
если теперь, узнав его тайну и таким образом получив над ним власть, он
захочет употребить ее как оружие против Дуни?
«Действительно, я у Разумихина недавно еще
хотел было работы просить, чтоб он мне или уроки достал, или что-нибудь… — додумывался Раскольников, — но чем теперь-то он мне может помочь? Положим, уроки достанет, положим, даже последнею копейкой поделится,
если есть у него копейка, так что можно даже и сапоги купить, и костюм поправить, чтобы на уроки ходить… гм… Ну, а дальше? На пятаки-то что ж я сделаю? Мне разве того теперь надобно? Право, смешно, что я пошел к Разумихину…»
— Положим, Лужин теперь не
захотел, — начал он, не взглядывая на Соню. — Ну а
если б он
захотел или как-нибудь в расчеты входило, ведь он бы упрятал вас в острог-то, не случись тут меня да Лебезятникова. А?
Он, конечно, не мог, да и не
хотел заботиться о своем болезненном состоянии. Но вся эта беспрерывная тревога и весь этот ужас душевный не могли пройти без последствий. И
если он не лежал еще в настоящей горячке, то, может быть, именно потому, что эта внутренняя беспрерывная тревога еще поддерживала его на ногах и в сознании, но как-то искусственно, до времени.
— Сделайте одолжение, оставьте все эти пошлости в покое, — с отвращением и брюзгливо отговорился Свидригайлов, —
если вы так непременно
захотите узнать обо всей этой бессмыслице, то я когда-нибудь расскажу вам особо, а теперь…
— Иду. Сейчас. Да, чтоб избежать этого стыда, я и
хотел утопиться, Дуня, но подумал, уже стоя над водой, что
если я считал себя до сей поры сильным, то пусть же я и стыда теперь не убоюсь, — сказал он, забегая наперед. — Это гордость, Дуня?
— Э-эх, Соня! — вскрикнул он раздражительно,
хотел было что-то ей возразить, но презрительно замолчал. — Не прерывай меня, Соня! Я
хотел тебе только одно доказать: что черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что не имел я права туда ходить, потому что я такая же точно вошь, как и все! Насмеялся он надо мной, вот я к тебе и пришел теперь! Принимай гостя!
Если б я не вошь был, то пришел ли бы я к тебе? Слушай: когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил… Так и знай!
— Слушай, Разумихин, — заговорил Раскольников, — я тебе
хочу сказать прямо: я сейчас у мертвого был, один чиновник умер… я там все мои деньги отдал… и, кроме того, меня целовало сейчас одно существо, которое,
если б я и убил кого-нибудь, тоже бы… одним словом, я там видел еще другое одно существо…. с огненным пером… а впрочем, я завираюсь; я очень слаб, поддержи меня… сейчас ведь и лестница…
— Родька… Видишь… Ну… Ах, черт! А ты-то куда
хочешь отправиться? Видишь:
если все это секрет, то пусть! Но я… я узнаю секрет… И уверен, что непременно какой-нибудь вздор и страшные пустяки и что ты один все и затеял. А впрочем, ты отличнейший человек! Отличнейший человек!..
Если же в лести даже все до последней нотки фальшивое, и тогда она приятна и слушается не без удовольствия;
хотя бы и с грубым удовольствием, но все-таки с удовольствием.
«
Если действительно все это дело сделано было сознательно, а не по-дурацки,
если у тебя действительно была определенная и твердая цель, то каким же образом ты до сих пор даже и не заглянул в кошелек и не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно шел? Да ведь ты в воду его
хотел сейчас бросить, кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще не видал… Это как же?»
— Я готов-с и отвечаю… но уймитесь, сударыня, уймитесь! Я слишком вижу, что вы бойкая!.. Это… это… это как же-с? — бормотал Лужин, — это следует при полиции-с…
хотя, впрочем, и теперь свидетелей слишком достаточно… Я готов-с… Но, во всяком случае, затруднительно мужчине… по причине пола…
Если бы с помощью Амалии Ивановны…
хотя, впрочем, так дело не делается… Это как же-с?
Видишь, я тогда все себя спрашивал: зачем я так глуп, что
если другие глупы и коли я знаю уж наверно, что они глупы, то сам не
хочу быть умнее?