Неточные совпадения
— Да увезти губернаторскую
дочку. Я, признаюсь, ждал этого, ей-богу, ждал! В первый раз, как только увидел вас вместе на бале, ну уж, думаю себе, Чичиков, верно, недаром… Впрочем, напрасно ты сделал такой выбор, я ничего в ней не нахожу хорошего. А есть одна, родственница Бикусова, сестры его дочь, так вот уж девушка! можно
сказать: чудо коленкор!
— Княгиня
сказала, что ваше лицо ей знакомо. Я ей заметил, что, верно, она вас встречала в Петербурге, где-нибудь в свете… я
сказал ваше имя… Оно было ей известно. Кажется, ваша история там наделала много шума… Княгиня стала рассказывать о ваших похождениях, прибавляя, вероятно, к светским сплетням свои замечания…
Дочка слушала с любопытством. В ее воображении вы сделались героем романа в новом вкусе… Я не противоречил княгине, хотя знал, что она говорит вздор.
Глуп,
скажу я вам, один, как пара купеческих лошадей, а изволили бы вы поглядеть, как снисходительно он с нашим братом заговаривает, как великодушно изволит улыбаться на любезности наших голодных матушек и
дочек!..
— Совершенно справедливо на этот раз изволите из себя выходить, Варвара Николавна, и я вас стремительно удовлетворю. Шапочку вашу наденьте, Алексей Федорович, а я вот картуз возьму — и пойдемте-с. Надобно вам одно серьезное словечко
сказать, только вне этих стен. Эта вот сидящая девица — это
дочка моя-с, Нина Николаевна-с, забыл я вам ее представить — ангел Божий во плоти… к смертным слетевший… если можете только это понять…
— Я
дочка, я, — ласково
сказал Бузовкин.
Охота была счастливая, убили двух медведей и обедали, собираясь уезжать, когда хозяин избы, в которой останавливались, пришел
сказать, что пришла дьяконова
дочка, хочет видеться с князем Нехлюдовым.
— Вычесывает свою приемную
дочку, —
сказала Ранцева.
Трое суток прогостил Чапурин у богоданной
дочки. Собравшись в Осиповку,
сказал он Дуне...
— Сегодня ж изготовлю, — молвила Макрина и, простясь с Марком Данилычем, предовольная пошла в свою горницу. «Ладно дельцо обделалось, — думала она. — После выучки дом-от нам достанется. А он, золотая киса, домик хороший поставит, приберет на богатую руку, всем разукрасит, души ведь не чает он в
дочке…
Скажет матушка спасибо, поблагодарит меня за пользу святой обители».
— Здравствуй,
дочка, подходи ближе, — весело и приветливо
сказал, увидавши ее, Чапурин.
Дуня, как все дети, с большой охотой, даже с самодовольством принялась за ученье, но скоро соскучилась, охота у ней отпала, и никак не могла она отличить буки от веди. Сидевшая рядом Анисья Терентьевна сильно хмурилась. Так и подмывало ее прикрикнуть на ребенка по-своему, рассказать ей про турлы-мурлы, да не посмела. А Марко Данилыч, видя, что мысли у
дочки вразброд пошли, отодвинул азбуку и, ласково погладив Дуню по головке,
сказал...
— Ну вот на старости лет еще
дочку Господь даровал. Все
дочки да
дочки! — обнимая Дуню,
сказал, улыбаясь, до слез растроганный Чапурин. — Ин быть по-твоему. Здравствуй,
дочка богоданная! Смотри ж у меня, нового отца слушаться, а он постарается, чтоб у тебя было все цело и сохранно. И в обиду не дам тебя никому.
— Слушаю, ваше высокоблагородие, —
сказал Чапурин. — Тут в том главное дело, что уеду я скоро, покойникова
дочка останется одна только с женским полом. Мало ль от таких людей что может приключиться.
Безмужняя вдовица как
сказала, так и сделала — заменила она Дуне родную мать, всю любовь непорочного сердца перенесла на
дочку незабвенной подруги, вся жизнь ее в Дуне была…
— Особенного дела нет, —
сказала Дарья Сергевна, — а гостит в тех же местах, куда она уехала, в Рязанской губернии,
дочка моего сродника Марка Данилыча Смолокурова…
— Хоть бы дочек-то пристроить вам, Аграфена Ивановна, — после недолгого молчанья
сказала Дарья Сергевна. — Обе невесты. Как бы, кажется, не найтись женихам.
«Большое спасибо
скажет мне мать игуменья, что сумела я уговорить такого богатея отдать в обитель свою единственную
дочку», — так думала довольная успехом своим уставщица.
—
Дочку привез, —
сказал дядя Архип, — с
дочкой, слышь, прибыл. Как же ей здесь проживать с нашим братом бурлаком, в такой грязи да в вонище? Для того и нанял в гостинице хорошу хватеру.
— Патап-от Максимыч, слышь, ничего. Не больно гневился на
дочку, а зятька, говорят, возлюбил, —
сказал Марко Данилыч.
— Нет, —
сказал он, не принимая ключей. — Хоша ты мне и
дочка теперь, а без твоей бытности все-таки сундука пальцем не трону. Пойдем туда, ежель есть силы — дело будет недолгое.
— Нет, —
сказал Алексей. — Всего моего житья у него и полугода не было. Когда воротился я в Осиповку, хоронили старшую
дочку хозяина. После похорон немного дней прошло, как он меня рассчитал. И так рассчитал, что, проживи я у него и два года и больше того, так по уговору и получать бы не пришлось. На этом я ему всегда на всю мою жизнь, сколько ее ни осталось, буду благодарен.
— Вот это его
дочка, —
сказал отец Прохор, взявши Дуню за руку.
— Недалеко от нас в поволжских местах живут у меня знакомые, —
сказала Аграфена Петровна. — Богатый купец, миллионщик, Марко Данилыч, чуть ли не самый первый по всей России рыбный торговец — Смолокуровым прозывается.
Дочка у него есть молоденькая, Дуняшей звать. Сказывали мне, что гостит она у господ Луповицких, у здешних помещиков. Марья Ивановна Алымова завезла, слышь, ее сюда еще около Троицына дня. Не видали ль вы эту девицу?
— Вместо отца поздравляю, вместо родителя целую тебя,
дочка, —
сказал он. — Дай вам Бог совет, любовь да счастье. Жених твой, видится, парень по всему хороший, и тебе будет хорошо жить за ним. Слава Богу!.. Так я рад, так рад, что даже и рассказать не сумею.
— Что ж ты не рожаешь! — то и дело укорял он жену, — срам
сказать, сколько лет вместе живем, а хоть бы
дочку ты принесла!
— Не об том я. Не нравится мне, что она все одна да одна, живет с срамной матерью да хиреет. Посмотри, на что она похожа стала! Бледная, худая да хилая, все на грудь жалуется. Боюсь я, что и у ней та же болезнь, что у покойного отца. У Бога милостей много. Мужа отнял, меня разума лишил — пожалуй, и
дочку к себе возьмет. Живи,
скажет, подлая, одна в кромешном аду!
— Слушай, тятя, что я
скажу, — быстро подняв голову, молвила Груня с такой твердостью, что Патап Максимыч, слегка отшатнувшись, зорко поглядел ей в глаза и не узнал богоданной
дочки своей. Новый человек перед ним говорил. — Давно я о том думала, — продолжала Груня, — еще махонькою была, и тогда уж думала: как ты меня призрел, так и мне надо сирот призирать. Этим только и могу я Богу воздать… Как думаешь ты, тятя?.. А?..
Дочка еще была у Гаврилы Маркелыча — детище моленое, прошеное и страстно, до безумия любимое матерью. И отец до Маши ласков бывал, редко когда пожурит ее. Да правду
сказать, и журить-то ее было не за что. Девочка росла умненькая, добрая, послушная, а из себя такая красавица, каких на свете мало родится. Заневестилась Марья Гавриловна, семнадцатый годок ей пошел, стал Гаврила Маркелыч про женихов думать-гадать.
— Сиротку в Городце нашла я, матушка, —
сказала она однажды игуменье. — Думаю девочку в
дочки взять, воспитать желаю во славу Божию. Благословите, матушка.
— Ну, сватушка, нечего
сказать — умел
дочку уродить, умел и вырастить. Такой красавицы, такой умницы, пройди всю Москву насквозь, с огнем не отыщешь.
— Как полюбил-то он тебя, просто на удивленье! —
сказал Колышкин. — Уж мне-то вспало на ум, не прочит ли за тебя он
дочку.
Увивалась за ней Никанора, ласкалась Лариса, но богатая
дочка тысячника только улыбалась им, но не
сказала ни слова.
— Да что ж ты полагаешь? — сгорая любопытством, спрашивала Таифа. —
Скажи, Пантелеюшка… Сколько лет меня знаешь?.. Без пути лишних слов болтать не охотница, всякая тайна у меня в груди, как огонь в кремне, скрыта. Опять же и сама я Патапа Максимыча, как родного, люблю, а уж
дочек его, так и
сказать не умею, как люблю, ровно бы мои дети были.
— На Горах проживаем, Василий Борисыч, на Горах, —
сказал Марко Данилыч. — Здесь, на Ветлуге, в гостях с
дочкой были, да вот и на Китеже вздумалось помолиться…
Я говорил совершенно искренно, — она показалась мне суховато — надменной, и в ней не было того открытого веселья, которое теперь так нравилось мне в городнической
дочке. Я
сказал ей это.
И кроме того, я тебе
скажу (тут его голос смягчается), что бал Благородного собрания, это — толкучка, рынок, открытый вход, открытый для всех: купеческие
дочки из Замоскворечья, немки, цирюльники, чиновники и другие шпаки всякие.
— Ну, что же? Не мое право его укорять, что он
дочку на такой широкой развязке держит… Однако он человек весьма достойный и по всей Москве завоевал себе почет и уважение. Впрочем — это не мое дело. Ты лучше прямо мне
скажи, что тебе так до смерти нужно? Денег, наверное? Так?
— Вероятно! — подтвердил капитан. — И
скажите, эта
дочка хорошенькая?
Надобно
сказать, что поручик издавна любил дам полных и черноволосых и если женился на сухопарой и совершенно белобрысой
дочке ополченца, то это чисто был брак по расчету.
Павел Федорыч уехал, а мы перешли в гостиную. Филофей Павлыч почти толкнул меня на диван ("вы, братец, — старший в семействе; по христианскому обычаю, вам следовало бы под образами сидеть, а так как у нас, по легкомыслию нашему, в парадных комнатах образов не полагается — ну, так хоть на диван попокойнее поместитесь!" —
сказал он при этом, крепко сжимая мне руку), а сам сел на кресло подле меня. Сбоку, около стола, поместились маменька с
дочкой, и я слышал, как Машенька шепнула:"Займи дядю-то!"
— Как ты
сказала? — приготовилась было опять взвизгнуть мамаша, но вдруг осела пред засверкавшим взглядом
дочки.
Дочка ваша на вчерашнюю ночь распросталась благополучно сынком, и я насчет его поступила по вашему желанию, а Варваре Михайловне матушки
сказали, что отдали его в деревню в сыны к мужичку, и она очень довольно об этом тужила, что при ней его не оставили.
— Наташенька, деточка моя,
дочка моя, милочка, что с тобою! — вскричал он наконец, и слезы градом хлынули из глаз его. — Отчего ты тоскуешь? Отчего плачешь и день и ночь? Ведь я все вижу; я ночей не сплю, встаю и слушаю у твоей комнаты!..
Скажи мне все, Наташа, откройся мне во всем, старику, и мы…
А она повествует, что будто он сею ночью страсть как много денег в карты выиграл и
сказал, что хочет ей в удовольствие мне тысячу рублей дать за то, чтобы я, то есть, ей ее
дочку отдал.
— Вместе, говорю. Он за
дочкою.
Скажите, знаете вы, что с нею? Где она? Мы ничего этого не знаем.
— Здравствуйте, маменька! — подсел к ней Подхалютин. —
Скажите мне на милость, зачем это вы на такое блистательное позорище явились вдруг чуть не в трауре? И барышни тоже вот в черном, — промолвил он, кивнув на двух ее
дочек.
Позвали хозяина; но он сперва прислал свою
дочку, девочку лет семи, с огромным пестрым платком на голове; она внимательно, чуть не с ужасом, выслушала все, что ей
сказал Инсаров, и ушла молча, вслед за ней появилась ее мать, беременная на сносе, тоже с платком на голове, только крошечным.
— Моя
дочка Саша! —
сказал он. — Рекомендую.
Снегурочка! Не полюбилось гостю,
Что Лель торчит перед глазами.
Дочка,
Скажи ему, чтоб он гулял кругом
Да около, сторонкой обходил
Бобыльский двор! А у избы толочься
Не для чего, мол, друг любезный, так-то!
Наш-то молодчик в семье одиночка,
Всех у нас деток Гришуха да
дочка.
Да голова у нас вор —
Скажет: мирской приговор!