Неточные совпадения
Бедная Софья Ивановна не знала совершенно, что ей
делать. Она чувствовала сама, между каких сильных огней себя поставила. Вот тебе и похвасталась! Она бы
готова была исколоть за это иголками глупый язык.
— Вот оно что! — с ужасом говорил он, вставая с постели и зажигая дрожащей рукой свечку. — Больше ничего тут нет и не было! Она
готова была к воспринятию любви, сердце ее ждало чутко, и он встретился нечаянно, попал ошибкой… Другой только явится — и она с ужасом отрезвится от ошибки! Как она взглянет тогда на него, как отвернется… ужасно! Я похищаю чужое! Я — вор! Что я
делаю, что я
делаю? Как я ослеп! Боже мой!
Долли, с своей стороны, поняла всё, что она хотела знать; она убедилась, что догадки ее были верны, что горе, неизлечимое горе Кити состояло именно в том, что Левин
делал предложение и что она отказала ему, а Вронский обманул ее, и что она
готова была любить Левина и ненавидеть Вронского.
— Ты знаешь, Алексей, — сказала она, выслушав его, — как я люблю тебя и как
готова всё для тебя
сделать; но я молчала, потому что знала, что не могу тебе и Анне Аркадьевне быть полезною, — сказала она, особенно старательно выговорив «Анна Аркадьевна».
Лошадь не была еще
готова, но, чувствуя в себе особенное напряжение физических сил и внимания к тому, что предстояло
делать, чтобы не потерять ни одной минуты, он, не дожидаясь лошади, вышел пешком и приказал Кузьме догонять себя.
Решились искать помощи в самих себе — и для этого, ни больше ни меньше, положил адмирал построить судно собственными руками с помощью, конечно, японских услуг, особенно по снабжению всем необходимым материалом: деревом, железом и проч. Плотники, столяры, кузнецы были свои: в команду всегда выбираются люди, знающие все необходимые в корабельном деле мастерства. Так и
сделали. Через четыре месяца уже
готова была шкуна, названная в память бухты, приютившей разбившихся плавателей, «Хеда».
— Говорите, что надо
делать: «жертвы» приносить? Я даже
готова сама принести ваш чемодан с чердака.
— Выпейте:
готова! — сказал он, наливая рюмку и подвигая к Райскому. Тот выпил ее медленно, без удовольствия, чтоб только
сделать компанию собеседнику.
«И почему ему скучно отдавать мне много времени? Ведь я знаю, что это ему стоит усилия. Неужели оттого, что он серьезный и ученый человек? Но ведь Кирсанов., нет, нет, он добрый, добрый, он все для меня
сделал, все готов с радостью для меня
сделать! Кто может так любить меня, как он? И я его люблю, и я
готова на все для него…»
Случилось как-то раз, что в его комнате нужно было
сделать небольшой ремонт: исправить печь и побелить стены. Я сказал ему, чтобы он дня на два перебрался ко мне в кабинет, а затем, когда комната будет
готова, он снова в нее вернется.
— Хорошо, пусть будет по-вашему, доктор… Я не буду
делать особенных приглашений вашему философу, но
готова держать пари, что он будет на нашем бале… Слышите — непременно! Идет пари? Я вам вышью феску, а вы мне… позвольте, вы мне подарите ту статуэтку из терракоты, помните, — ребенка, который снимает с ноги чулок и падает. Согласны?
Она
готова была
сделать все для Привалова, даже
сделать не из корыстных видов, как она поступала обыкновенно, а просто потому, что это нужно было для Привалова, это могло понравиться Привалову.
— А мы вас здесь крепко дожидаем, Сергей Александрыч, — встретил Нагибин хозяина. — Так дожидаем… Надо первый помол
делать, благословясь. Меленка-то совсем
готова.
Фабрика-то
готова, и стеариновые свечи мы
делаем, а тут из Казани нас вот как зачали поджимать своею казанскою свечой.
— Как вам угодно, а я всегда
готова, — ответила Дуня. — Только, уж
сделайте милость, устройте, сколько можно, наши дела. Ведь я ничего в них не понимаю и
сделать ничего не умею. А кроме вас, у меня нет никого, кто бы помог.
— Нет, уж как хотите, Марко Данилыч, гневайтесь вы на меня, не гневайтесь, а того, что вы вздумали,
сделать никак невозможно, — горячо вступилась Дарья Сергевна. — Как можно Дунюшке с глухой тетерей Степановной ехать? А Матрена не заграда. Про нее про самое и правды и неправды много плетут. Ехать с ней нашей голубушке, пожалуй, еще хуже, чем с одним Васильем. Нет, уж как вы хотите, а я сама съезжу. Тотчас сберусь, не успеют коней запрячь, как буду
готова.
— Дай Господи такую подвижницу, подай истинный свет и новую силу в слове ее, — сложив руки, набожно сказал Николай Александрыч. — Ежели так, можно будет ее допустить на собрание, и если
готова принять «благодать», то можно и «привод»
сделать… Только ведь она у отца живет… Помнится мне, говорила ты, Машенька, что он раскольничает, и совсем плотской язычник, духовного в нем, говорила ты, нет ни капельки.
Незадолго перед этим Коляновской привезли в ящике огромное фортепиано. Человек шесть рабочих снимали его с телеги, и когда снимали, то внутри ящика что-то глухо погромыхивало и звенело. Одну минуту, когда его поставили на край и взваливали на плечи, случилась какая-то заминка. Тяжесть, нависшая над людьми, дрогнула и, казалось,
готова была обрушиться на их головы… Мгновение… Сильные руки
сделали еще поворот, и мертвый груз покорно и пассивно стал подыматься на лестницу…
— Прости, соколик мой ясный, прости, желанный мой, из одной любви к тебе, моему касатику, все это я, подлая,
сделала, захотелось привязать тебя еще пуще к себе и видела я, что хочешь ты иметь от меня ребеночка, а меня Господь наказал за что-то бесплодием, прости, ненаглядный мой, за тебя
готова я жизнь отдать, так люблю тебя, из спины ремни вырезать, пулю вражескую за тебя принять, испытать муку мученическую… — начала, обливаясь слезами, причитать Настасья Федоровна, стараясь поймать в свои объятия ноги отступавшего от нее графа.
— Я
готова на коленях умолять вас об этом… — продолжала та и
сделала движение опуститься к ногам молодой женщины.
— Бога ради, сейчас; иначе я не ручаюсь, что она, может быть, умрет; умоляю вас о том на коленях!.. — И m-lle Прыхина
сделала движение, что как будто бы в самом деле
готова была стать на колени. — Хоть на минуточку, а потом опять сюда же приедете.
Мари видела, что он любит ее в эти минуты до безумия, до сумасшествия; она сама пылала к нему не меньшею страстью и
готова была броситься к нему на шею и задушить его в своих объятиях; но по свойству ли русской женщины или по личной врожденной стыдливости своей, ничего этого не
сделала и устремила только горящий нежностью взор на Вихрова и проговорила...
— Не имела в виду! разве это резон? У нас, батюшка, все нужно иметь в виду! И все на самый худой конец! Нет, да вы,
сделайте милость, представьте себе… ведь подорожная была уж
готова… в Пинегу!! Ведь в этой Пинеге, сказывают, даже семга не живет!
— Я
готова. Но что она может
сделать? — возразила Полина.
— Она может многое
сделать… Она будет говорить, кричать везде, требовать, как о деле вопиющем, а ты между прочим, так как Петербург не любит ни о чем даром беспокоиться, прибавь в письме, что, считая себя виновною в моем несчастии,
готова половиной состояния пожертвовать для моего спасения.
— Н-да! Но… что же
делать! — пожал тот плечами. — Ее превосходительство весьма сожалеет и… даже извиняется; но… она тем не менее
готова всячески помочь вам и потому поручила мне взять от вас несколько билетов для раздачи.
— Нет, моя чистая девушка; нет, мое сокровище. Ты сегодня вернешься домой, но будь
готова. Это дело нельзя разом
сделать; надо хорошенько все обдумать. Тут нужны деньги, паспорт…
Они поднялись вместе с Фифиной, принесли из темной каморки тюфячок, простыню, две подушки и вязаное полосатое одеяло. Старухи никогда не звали горничных и
делали все сами. Постель была
готова в две-три минуты. Тася простилась с бабушкой, пожала руку Фифине и спросила, стоя в двери...
«Я
готова была
сделать для них все, я согласилась выйти для них за Оленина — ей уж начало представляться, что она этим приносила жертву — не моя вина, что судьба решила иначе…» — успокаивала она сама себя.
Думать мне ни о чем больше не хотелось; переехал так переехал, или перевезли так перевезли, —
делать уж нечего, благо тихо, покойно, кровать
готова и спать хочется.
— Ишь ты, ишь! Что же ты, не сам разве собирался ему визит
сделать? Ну вот и иди теперь, и встреча тебе
готова, а уж что, брат, сама-то начальница…
Гости встревожились. Испуганная хозяйка не знала, что
делать. Бедный учитель походил на статую. Его молодая жена
готова была плакать. Наконец госпожа Грин приказала подать кресло и, обращаясь к Суворову, умоляла его сесть.
Женщина, даже самая властная, самая своевольная, самая капризная, всегда
готова преклониться перед силой и, кажется, в подчинении ей находит больше наслаждения, нежели на свободе. Последняя
делает ее ответственною за ее поступки, а женщина более всего не любит этой ответственности и даже, не найдя властелина, старается все ею содеянное объяснить посторонним влиянием. Роль жертвы, большей частью мнимой, любимая роль женщины.
— Я сожалею, — продолжала она, — что вынуждена вам сказать, что вы меня жестоко обидели… Вы сами сознались в этом, хотя довольно поздно, но я
готова принять ваше извинение… Дайте мне только несколько дней, чтобы прийти в себя и все забыть… Все, что вы можете
сделать для меня, — это не напоминать мне об этом страшном эпизоде, чуть не разъединившем нас на первом году нашего супружества…
Опять в руки перо — и к вечеру статья
готова. Рано утром на другой день она была уже у Менандра с новым запросом:"Не написать ли еще статью:"Может ли быть совмещен в одном лице промысел огородничества с промыслом разведения козлов?"Кажется, теперь самое время!"К полудню — ответ:"
Сделай милость! присылай скорее!"
— А что же мне
делать, если никого другого нет… Хоть доколе в девках-то сиди. Ты вон небось и на ярмарке была, и в другие заводы ездишь, а я все сиди да посиди. Рад будешь и Алешке, когда от тоски сама себя съесть
готова… Притом меня непременно выдадут за Алешку замуж. Это уж решено. Хоть поиграю да потешусь над ним, а то после он же будет величаться надо мной да колотить.
— Вася! Я
готова уехать с тобой. На том же пароходе, так вот, как я есть… в одном платье… Но не будешь ли ты сам упрекать меня потом за то, как я обошлась с мужем? Я ему скажу, что люблю другого и не хочу больше жить с ним. Надо его дождаться… Для тебя я это
делаю…
Это с бабушкиной точки зрения было «невозможно»:
делая все не спеша, но скоро, бабушка, встав с постели, в десять минут была
готова принимать кого угодно, и долгая трата времени на туалет ей казалась ужасною глупостью, — и эта-то «глупость» предъявилась ей в приезжей невестке с первой же минуты.
Зато Марья Александровна
готова говорить без умолку, хотя изредка тоже взглядывает на дочь каким-то особенным, подозрительным взглядом, но, впрочем,
делает это украдкой, как будто и она тоже боится ее.
— Да, mesdames, я с радостию
готова поверить вам мою семейную тайну. Сегодня после обеда князь, увлеченный красотою и… достоинствами моей дочери,
сделал ей честь своим предложением. Князь! — заключила она дрожащим от слез и от волнения голосом, — милый князь, вы не должны, вы не можете сердиться на меня за мою нескромность! Только чрезвычайная семейная радость могла преждевременно вырвать из моего сердца эту милую тайну, и… какая мать может обвинить меня в этом случае?
Кручинина. Вы уж заплатили мне злом за добро, а за зло, которое вы мне
сделали, у вас не хватит состояния заплатить мне. Я не так богата, как вы, а
готова заплатить, что угодно, чтоб только не видать вас, чтоб вы не встречались мне никогда. Я избегала вас, вы сами меня нашли.
По своей доброте, она
готова была пожертвовать собою, чтобы только спасти его; но как это
сделать, она решительно не могла понять.
Он же был в каком-то восторге от моих обещаний; он видел, что я
готова была решиться на все для него, что я все для него
сделаю, и бог видит, как много было это «все» для меня тогда.
Как простодушное дитя, она
готова была верить даже и тому, что ей советовали
делать, шутя над ней.
За несколько ласковых слов Владимира Анжелика
готова была
сделать для него все, что бы он ни пожелал.
— Ну, теперь мы скоро кончим. Я не стану
делать вам таких перерывов. Она будет
готова задолго до выставки.
В самой отдаленной и даже темной комнате, предназначенной собственно для хранения гардероба старухи, Юлия со слезами рассказала хозяйке все свое горькое житье-бытье с супругом, который, по ее словам, был ни более ни менее, как пьяный разбойник, который, конечно, на днях убьет ее, и что она, только не желая огорчить папеньку, скрывала все это от него и от всех; но что теперь уже более не в состоянии, — и
готова бежать хоть на край света и даже ехать к папеньке, но только не знает, как это
сделать, потому что у ней нет ни копейки денег: мерзавец-муж обобрал у ней все ее состояние и промотал, и теперь у ней только брильянтовые серьги, фермуар и брошки, которые
готова она кому-нибудь заложить, чтоб только уехать к отцу.
Та самая интеллигенция, которая все
делала для разрушения церкви, которая в течение полустолетия подрывала веру в народе, теперь испугана плодами своей деятельности и
готова внешне цепляться за церковь, как за якорь спасения.
— И что
делать, чтоб удержать прежнее? Я бы ни перед чем не остановилась. Но оно прошло, и его не воротишь. Нет желания отдать себя всю, целиком, хотя вовсе собою не дорожишь. Нет ничего, что действительно серьезно бы захватывало, во что
готова бы вложить всю душу. Я знаю, в этом решение всех вопросов, счастье и жизнь, но только во мне этого нет, и я… я не люблю людей, и ничего не люблю! — Она со страхом взглянула на Токарева.
Авдотья Максимовна. Конечно, Виктор Аркадьич, я люблю вас и
готова для вас
сделать все на свете, да зачем же вы меня увезли насильно? Тятенька теперь меня хватится… и беда моя просто… Что он подумает?.. С какими глазами я к нему покажусь?..