Неточные совпадения
Послышались шаги п мужской
голос, потом женский
голос и смех, и вслед затем вошли ожидаемые
гости: Сафо Штольц и сияющий преизбытком здоровья молодой человек, так называемый Васька.
— А! — проговорил он с достоинством и не трогаясь с места, — очень рад вашему посещенью. Милости прошу садиться. А я вот с Вензором вожусь… Тихон Иваныч, — прибавил он, возвысив
голос, — пожалуй-ка сюда.
Гость приехал.
Он говорил тихим и сладким
голосом, держал себя опрятно и чинно, ласкался и прислуживался к
гостям, с сиротливой чувствительностию целовал ручку у тетушки.
Лютов немедленно превратился в шута, запрыгал, завизжал, заговорил со всеми сразу; потом, собрав у рояля
гостей и дергая пальцами свой кадык, гнусным
голосом запел на мотив «Дубинушки», подражая интонации Шаляпина...
— В эту минуту раздались пьяные крики
гостей и
голос отца Герасима.
Но была ли это вполне тогдашняя беседа, или он присовокупил к ней в записке своей и из прежних бесед с учителем своим, этого уже я не могу решить, к тому же вся речь старца в записке этой ведется как бы беспрерывно, словно как бы он излагал жизнь свою в виде повести, обращаясь к друзьям своим, тогда как, без сомнения, по последовавшим рассказам, на деле происходило несколько иначе, ибо велась беседа в тот вечер общая, и хотя
гости хозяина своего мало перебивали, но все же говорили и от себя, вмешиваясь в разговор, может быть, даже и от себя поведали и рассказали что-либо, к тому же и беспрерывности такой в повествовании сем быть не могло, ибо старец иногда задыхался, терял
голос и даже ложился отдохнуть на постель свою, хотя и не засыпал, а
гости не покидали мест своих.
Гость говорил, очевидно увлекаясь своим красноречием, все более и более возвышая
голос и насмешливо поглядывая на хозяина; но ему не удалось докончить: Иван вдруг схватил со стола стакан и с размаху пустил в оратора.
— Скажи ему, что нет и нынче не будет. Он в
гостях, чего пристают, — послышался женский
голос из-за двери, и опять послышалась рапсодия, но опять остановилась, и послышался звук отодвигаемого стула. Очевидно, рассерженная пьянистка сама хотела сделать выговор приходящему не в урочный час назойливому посетителю.
Но особенно он памятен мне в праздничные вечера; когда дед и дядя Михаил уходили в
гости, в кухне являлся кудрявый, встрепанный дядя Яков с гитарой, бабушка устраивала чай с обильной закуской и водкой в зеленом штофе с красными цветами, искусно вылитыми из стекла на дне его; волчком вертелся празднично одетый Цыганок; тихо, боком приходил мастер, сверкая темными стеклами очков; нянька Евгенья, рябая, краснорожая и толстая, точно кубышка, с хитрыми глазами и трубным
голосом; иногда присутствовали волосатый успенский дьячок и еще какие-то темные, скользкие люди, похожие на щук и налимов.
Когда Привалов вошел в кабинет Бахарева, старик сидел в старинном глубоком кресле у своего письменного стола и хотел подняться навстречу
гостю, но сейчас же бессильно опустился в свое кресло и проговорил взволнованным
голосом...
— Батюшка ты наш, Сергей Александрыч!.. — дрогнувшим
голосом запричитал Лука, бросаясь снимать с
гостя верхнее пальто и по пути целуя его в рукав сюртука. — Выжил я из ума на старости лет… Ах ты, господи!.. Угодники, бессребреники…
— Милости просим, — в один
голос отвечали девушки, раздвигая на лавках донца и опоражнивая место нежданному, негаданному
гостю.
— Дурова голова! — закричал зычным
голосом Марко Данилыч. — Тебя же ведь я посылал туда, как с Низу воротился. Тебя посылал узнавать, не у тамошней ли барышни
гостит Авдотья Марковна.
— Куда мне с вами, батюшка! — повысив
голос, сказала Аграфена Ивановна. — Мне ль, убогой, таких
гостей принимать?.. И подумать нельзя! И не приборно-то у меня и голодно. Поезжайте дальше по селу, родимые, — много там хороших домов и богатых, в каждый вас с великим удовольствием пустят, а не то на площади, супротив церкви, постоялый двор. Туда въезжайте — хороший постоялый двор, чистый, просторный, и там во всем будет вам уваженье. А с меня, сироты, чего взять? С корочки на корочку, любезный, перебиваемся.
— Пускай и ваш
гость, пускай и все, кому до меня есть дело, знают, что я иду в мир, — резким
голосом сказала она Марье Ивановне.
— Эй, кто там! — зычным
голосом крикнул Чапурин. — Беги к Манефе за стаканами да молви ей, спа́сеннице: «
Гости, мол, пьют да посуду бьют, а кому-де то не мило, того мы и в рыло!..» Больше бы посуды присылала — рука, мол, у братца расходилась!.. Знай наших, понимай своих!..
До того увлеклась смехотворными рассказами, что, выскочив на середь горницы, пошла в лицах представлять
гостей, подражая
голосу, походке и ухваткам каждого.
Василий Борисыч из обители вышел, и неспешными шагами идет он к большому кресту. Подошел, остановился, положил перед крестом семипоклонный начал, ровно перед добрым делом… От креста по узкой тропинке к темному лесочку пошел. Фленушка приметила
гостя, только что выбрался он на всполье,
голос ему подала. Подошел к девицам Василий Борисыч.
Братия, обернувшись зараз, чуть не до земли поклонились
гостям, а отец Михаил замолитвовал канон о здравии и спасении. Головщик правого клироса звонким
голосом поаминил и дробно начал чтение канона.
Положив уставные поклоны и простившись с игумном и
гостями, пошли отцы вон из кельи. Только что удалились они, Стуколов на леса свел речь. Словоохотливый игумен рассказывал, какое в них всему изобилие: и грибов-то как много, и ягод-то всяких, помянул и про дрова и про лыки, а потом тихонько, вкрадчивым
голосом, молвил...
— Оборони Господи! — воскликнула Манефа, вставая со стула и выпрямляясь во весь рост. — Прощай, Фленушка… Христос с тобой… — продолжала она уже тем строгим, начальственным
голосом, который так знаком был в ее обители. — Ступай к
гостям… Ты здесь останешься… а я уеду, сейчас же уеду… Не смей про это никому говорить… Слышишь? Чтоб Патап Максимыч как не узнал… Дела есть, спешные — письма получила… Ступай же, ступай, кликни Анафролию да Евпраксеюшку.
Замеченный Аграфеной Петровной, быстро вскочил Самоквасов с завалины и еще быстрее пошел, но не в домик Марьи Гавриловны, где уже раздавались веселые
голоса проснувшихся
гостей, а за скитскую околицу. Сойдя в Каменный Вражек, ушел он в перелесок. Там в тени кустов раскинулся на сочной благовонной траве и долго, глаз не сводя, смотрел на глубокое синее небо, что в безмятежном покое лучезарным сводом высилось над землею. Его мысли вились вокруг Фленушки да Дуни Смолокуровой.
— Ах, боже мой, боже мой! — заговорил он тонким, певучим
голосом, задыхаясь, суетясь и своими телодвижениями мешая пассажирам вылезти из брички. — И такой сегодня для меня счастливый день! Ах, да что же я таперичка должен делать! Иван Иваныч! Отец Христофор! Какой же хорошенький паничок сидит на козлах, накажи меня бог! Ах, боже ж мой, да что же я стою на одном месте и не зову
гостей в горницу? Пожалуйте, пoкорнейше прошу… милости просим! Давайте мне все ваши вещи… Ах, боже мой!
Хозяйка перекликалась с ним тоненьким и веселеньким голоском, и уж по
голосу слышалось, что посетитель ей давно знаком, уважаем ею и ценим, и как солидный
гость и как веселый господин.
— А! Господа юнкера! Дорогие
гости! Милости просим! Пожалуйте, — веселым
голосом приветствовал он их, заботливо прислоняя в угол свою великолепную булаву. — Без вас и бал открыть нельзя. Прошу, прошу…
Вообще пили очень много, как и всегда, впрочем, пили в полку: в
гостях друг у друга, в собрании, на торжественных обедах и пикниках. Говорили уже все сразу, и отдельных
голосов нельзя было разобрать. Шурочка, выпившая много белого вина, вся раскрасневшаяся, с глазами, которые от расширенных зрачков стали совсем черными, с влажными красными губами, вдруг близко склонилась к Ромашову.
В три часа убранная Вава сидела в гостиной, где уж с половины третьего было несколько
гостей и поднос, стоявший перед диваном, утратил уже половину икры и балыка, как вдруг вошел лакей и подал Карпу Кондратьичу письмо. Карп Кондратьич достал из кармана очки, замарал им стекла грязным платком и, как-то, должно быть, по складам, судя по времени, прочитавши записку в две строки, возвестил
голосом, явно не спокойным...
Миропа Дмитриевна сходила за вишневкой и вместе с нею принесла колбасы, сыру. Налив сей вишневки
гостю и себе по бокалу, Миропа Дмитриевна приложила два пальца правой руки ко лбу своему, как бы делая под козырек, и произнесла рапортующим
голосом...
— Как, сударь, не узнать, — отвечал тот добрым
голосом, и оба они обнялись и поцеловались, но не в губы, а по-масонски, прикладывая щеку к щеке, после чего Антип Ильич, поклонившись истово барину своему и
гостю, ушел.
— Иван Иваныч! распорядись, братец! — раздался из кабинета
голос Дерунова, — с
гостем со своим занялся, а нас бросил!
— Ни, ни! — возразил Еспер Иваныч, отрицательно мотнув головой, и потом грустным
голосом прибавил: — Эх, брат, Михайло Поликарпыч,
погости: придет время, и приехал бы в Новоселки, да уж не к кому!
— «О, вижу ясно, что у тебя в
гостях была царица Маб!» — все тут же единогласно согласились, что они такого Меркуцио не видывали и не увидят никогда. Грустный Неведомов читал Лоренцо грустно, но с большим толком, и все поднимал глаза к небу. Замин, взявший на себя роль Капулетти, говорил каким-то гортанным старческим
голосом: «Привет вам, дорогие
гости!» — и больше походил на мужицкого старосту, чем на итальянского патриция.
— Да, — произнес он протяжным
голосом, — в
гостях хорошо, а дома лучше!
Вот и Кержацкий конец. Много изб стояло еще заколоченными. Груздев прошел мимо двора брательников Гущиных, миновал избу Никитича и не без волнения подошел к избушке мастерицы Таисьи. Он постучал в оконце и помолитвовался: «Господи Исусе Христе, помилуй нас!» — «Аминь!» — ответил женский
голос из избушки. Груздев больше всего боялся, что не застанет мастерицы дома, и теперь облегченно вздохнул. Выглянув в окошко, Таисья узнала
гостя и бросилась навстречу.
Время от времени мальчик приотворял дверь в комнату, где сидел отец с
гостями, и сердито сдвигал брови. Дьячок Евгеньич был совсем пьян и, пошатываясь, размахивал рукой, как это делают настоящие регенты. Рачитель и учитель Агап пели козлиными
голосами, закрывая от удовольствия глаза.
Он не противился и, отпустив ее, вздохнул полною грудью. Он слышал, как она оправляет свои волосы. Его сердце билось сильно, но ровно и приятно; он чувствовал, как горячая кровь разносит по всем телу какую-то новую сосредоточенную силу. Когда через минуту она сказала ему обычным тоном: «Ну, теперь вернемся к
гостям», он с удивлением вслушивался в этот милый
голос, в котором звучали совершенно новые ноты.
— Господин Кармазинов, — раздался вдруг один свежий юный
голос из глубины залы. Это был
голос очень молоденького учителя уездного училища, прекрасного молодого человека, тихого и благородного, у нас недавнего еще
гостя. Он даже привстал с места. — Господин Кармазинов, если б я имел счастие так полюбить, как вы нам описали, то, право, я не поместил бы про мою любовь в статью, назначенную для публичного чтения…
Старика это тронуло; он кончил тем, что показал
гостю свою музыку, сыграл и даже спел мертвенным
голосом некоторые отрывки из своих сочинений, между прочим целую положенную им на музыку балладу Шиллера: «Фридолин».
Ефим, сидя за столом, зорко рассматривал странниц и что-то говорил товарищам жужжавшим
голосом. Когда женщины подошли к столу, он встал и молча поклонился им, его товарищи сидели неподвижно, как бы не замечая
гостей.
И растерянно заговорил своим торжественно-могильным
голосом, глядя на
гостя горящими глазами...
В зале был уже один
гость — вновь определенный становой пристав, молодой еще человек, но страшно рябой, в вицмундире, застегнутом на все пуговицы, и с серебряною цепочкою, выпущенною из-за борта как бы вроде аксельбанта. При входе князя он вытянулся и проговорил официальным
голосом...
Madame Гржиб, полнокровно-огненная и роскошная брюнетка, постоянно желала изображать из себя создание в высшей степени нервное, идеально-тонкое, эфирное и потому за столом кушала очень мало. Это, между прочим, она делала для того, чтобы не портить своего
голоса, который и Анатоль со Шписсом, и весь элегантный мир Славнобубенска находили безусловно прекрасным, а в данную минуту Констанция Александровна намеревалась еще произвести своим пением решительный эффект перед блистательным
гостем.
Александре Ивановне показалось, что муж ее находится в некотором смущении, и она не ошиблась. Когда
гость появился в передней и спросил мягким, вкрадчивым
голосом генерала, тот, стоя на пороге зальной двери, в недоумении ответил...
— Пойдемте же кушать, пойдемте, — проговорила жалостливым
голосом хозяйка, и все отправились в столовую. — Сядьте подле меня, Zoe, — промолвила Анна Васильевна, — а ты, Hélène, займи
гостя, а ты, Paul, пожалуйста, не шали и не дразни Zoe. У меня голова болит сегодня.
— Но ведь это не
гость! — сказал умоляющим
голосом мой друг. — Он не помешает тебе отдохнуть после дороги. С ним, пожалуйста, не церемонься!.. Увидишь, что это за человек! Ты сразу его полюбишь и подружишься с ним, голубчик!
Окончив свои дуэттино с дочерью, фрау Леноре заметила, что у Эмилио
голос отличный, настоящее серебро, но что он теперь вступил в тот возраст, когда
голос меняется (он действительно говорил каким-то беспрестанно ломавшимся басом), — и что по этой причине ему запрещено петь; а что вот Панталеоне мог бы, в честь
гостя, тряхнуть стариной!
— Будем надеяться, — воскликнул Дöнгоф, — что наша бывшая франкфуртская красавица еще жива и не покинула Нью-Йорка! Кстати, — прибавил он, понизив
голос, — а что та русская дама, что, помните,
гостила тогда в Висбадене — госпожа фон Бо… фон Бозолоф — еще жива?
Прошло много лет, и в конце прошлого столетия мы опять встретились в Москве. Докучаев
гостил у меня несколько дней на даче в Быкове. Ему было около восьмидесяти лет, он еще бодрился, старался петь надтреснутым
голосом арии, читал монологи из пьес и опять повторил как-то за вечерним чаем слышанный мной в Тамбове рассказ о «докучаевской трепке». Но говорил он уже без пафоса, без цитат из пьес. Быть может, там, в Тамбове, воодушевила его комната, где погиб его друг.
Между чаем и ужином — карт в этом доме не было — читали, Василий Николаевич Андреев-Бурлак рассказывал, М. Н. Климентова, недавно начавшая выступать на сцене и только что вышедшая замуж за С. А. Муромцева, пела. Однажды, не успели сесть за ужин, как вошли постоянные
гости этих суббот: архитектор М. Н. Чичагов — строитель Пушкинского театра и общий друг артистов, П. А. Маурин — нотариус и театрал. Их встретили приветствиями и поднятыми бокалами, а они в ответ, оба в один
голос...
После того мы вновь перешли в гостиную, и раут пошел обычным чередом, как и в прочих кварталах. Червонным валетам дали по крымскому яблоку и посулили по куску колбасы, если по окончании раута окажется, что у всех
гостей носовые платки целы. Затем, по просьбе дам, брантмейстер сел за фортепьяно и пропел «Коль славен», а в заключение, предварительно раскачавшись всем корпусом, перешел в allegro и не своим
голосом гаркнул...