Неточные совпадения
Да, может быть, боязни тайной,
Чтоб муж иль свет не угадал
Проказы, слабости случайной…
Всего, что мой Онегин знал…
Надежды нет! Он уезжает,
Свое безумство проклинает —
И,
в нем глубоко погружен,
От света вновь отрекся он.
И
в молчаливом кабинете
Ему припомнилась пора,
Когда жестокая хандра
За ним гналася
в шумном свете,
Поймала, за
ворот взяла
И
в темный
угол заперла.
Засим это странное явление, этот съежившийся старичишка проводил его со двора, после чего велел
ворота тот же час запереть, потом обошел кладовые, с тем чтобы осмотреть, на своих ли местах сторожа, которые стояли на всех
углах, колотя деревянными лопатками
в пустой бочонок, наместо чугунной доски; после того заглянул
в кухню, где под видом того чтобы попробовать, хорошо ли едят люди, наелся препорядочно щей с кашею и, выбранивши всех до последнего за воровство и дурное поведение, возвратился
в свою комнату.
Я не дождался конца сделки и ушел. У крайнего
угла улицы заметил я на
воротах сероватого домика приклеенный большой лист бумаги. Наверху был нарисован пером конь с хвостом
в виде трубы и нескончаемой шеей, а под копытами коня стояли следующие слова, написанные старинным почерком...
Были минуты, когда Дронов внезапно расцветал и становился непохож сам на себя. Им овладевала задумчивость, он весь вытягивался, выпрямлялся и мягким голосом тихо рассказывал Климу удивительные полусны, полусказки. Рассказывал, что из колодца
в углу двора вылез огромный, но легкий и прозрачный, как тень, человек, перешагнул через
ворота, пошел по улице, и, когда проходил мимо колокольни, она, потемнев, покачнулась вправо и влево, как тонкое дерево под ударом ветра.
Чувствовалось, что Безбедов искренно огорчен, а не притворяется. Через полчаса огонь погасили, двор опустел, дворник закрыл
ворота;
в память о неудачном пожаре остался горький запах дыма, лужи воды, обгоревшие доски и,
в углу двора, белый обшлаг рубахи Безбедова. А еще через полчаса Безбедов, вымытый, с мокрой головою и надутым, унылым лицом, сидел у Самгина, жадно пил пиво и, поглядывая
в окно на первые звезды
в черном небе, бормотал...
Пошли не
в ногу, торжественный мотив марша звучал нестройно, его заглушали рукоплескания и крики зрителей, они торчали
в окнах домов, точно
в ложах театра, смотрели из дверей, из
ворот. Самгин покорно и спокойно шагал
в хвосте демонстрации, потому что она направлялась
в сторону его улицы. Эта пестрая толпа молодых людей была
в его глазах так же несерьезна, как манифестация союзников. Но он невольно вздрогнул, когда красный язык знамени исчез за
углом улицы и там его встретил свист, вой, рев.
— Папиросу выклянчил? — спросил он и, ловко вытащив папиросу из-за уха парня, сунул ее под свои рыжие усы
в угол рта; поддернул штаны, сшитые из мешка, уперся ладонями
в бедра и, стоя фертом, стал рассматривать Самгина, неестественно выкатив белесые, насмешливые глаза. Лицо у него было грубое, солдатское,
ворот рубахи надорван, и, распахнувшись, она обнажала его грудь, такую же полосатую от пыли и пота, как лицо его.
У входа
в ограду Таврического дворца толпа, оторвав Самгина от его спутника, вытерла его спиною каменный столб
ворот, втиснула за ограду, затолкала
в угол, тут было свободнее. Самгин отдышался, проверил целость пуговиц на своем пальто, оглянулся и отметил, что
в пределах ограды толпа была не так густа, как на улице, она прижималась к стенам, оставляя перед крыльцом дворца свободное пространство, но люди с улицы все-таки не входили
в ограду, как будто им мешало какое-то невидимое препятствие.
На другой день, утром, он и Тагильский подъехали к
воротам тюрьмы на окраине города. Сеялся холодный дождь, мелкий, точно пыль, истреблял выпавший ночью снег, обнажал земную грязь. Тюрьма — угрюмый квадрат высоких толстых стен из кирпича, внутри стен врос
в землю давно не беленный корпус, весь
в пятнах, точно пролежни, по
углам корпуса — четыре башни,
в средине его на крыше торчит крест тюремной церкви.
Улицу перегораживала черная куча людей; за
углом в переулке тоже работали, катили по мостовой что-то тяжелое. Окна всех домов закрыты ставнями и окна дома Варвары — тоже, но оба полотнища
ворот — настежь. Всхрапывала пила, мягкие тяжести шлепались на землю. Голоса людей звучали не очень громко, но весело, — веселость эта казалась неуместной и фальшивой. Неугомонно и самодовольно звенел тенористый голосок...
Редакция помещалась на
углу тихой Дворянской улицы и пустынного переулка, который, изгибаясь, упирался
в железные
ворота богадельни. Двухэтажный дом был переломлен: одна часть его осталась на улице, другая, длиннее на два окна, пряталась
в переулок. Дом был старый, казарменного вида, без украшений по фасаду, желтая окраска его стен пропылилась, приобрела цвет недубленой кожи, солнце раскрасило стекла окон
в фиолетовые тона, и над полуслепыми окнами этого дома неприятно было видеть золотые слова: «Наш край».
Он с разбега приткнулся
в углубление
ворот, — из-за
угла поспешно вышли четверо, и один из них ворчал...
Договорить она не успела. Из-за
угла вышли трое, впереди — высокий,
в черном пальто, с палкой
в руке; он схватил Самгина за
ворот и негромко сказал...
Размышляя, Самгин любовался, как ловко рыжий мальчишка увертывается от горничной, бегавшей за ним с мокрой тряпкой
в руке; когда ей удалось загнать его
в угол двора, он упал под ноги ей, пробежал на четвереньках некоторое расстояние, высоко подпрыгнул от земли и выбежал на улицу, а
в ворота, с улицы, вошел дворник Захар, похожий на Николая Угодника, и сказал...
В углу под навесом, у самых
ворот, сидели двое или трое молодых людей, должно быть сотрудники, один за особым пюпитром, по-видимому главный, и писали.
Мать не поверила, но как увидала, сама испугалась и заперла сени и дверь
в избу. Ужи проползли под
ворота и вползли
в сени, но не могли пройти
в избу. Тогда они выползли назад, все вместе свернулись клубком и бросились
в окно. Они разбили стекло, упали на пол
в избу и поползли по лавкам, столам и на печку. Маша забилась
в угол на печи, но ужи нашли ее, стащили оттуда и повели к воде.
На
углу Новой площади и Варварских
ворот была лавочка рогожского старообрядца С. Т. Большакова, который торговал старопечатными книгами и дониконовскими иконами. Его часто посещали ученые и писатели. Бывали профессора университета и академики. Рядом с ним еще были две такие же старокнижные лавки, а дальше уж, до закрытия толкучки,
в любую можно сунуться с темным товаром.
Кроме Игоши и Григория Ивановича, меня давила, изгоняя с улицы, распутная баба Ворониха. Она появлялась
в праздники, огромная, растрепанная, пьяная. Шла она какой-то особенной походкой, точно не двигая ногами, не касаясь земли, двигалась, как туча, и орала похабные песни. Все встречные прятались от нее, заходя
в ворота домов, за
углы,
в лавки, — она точно мела улицу. Лицо у нее было почти синее, надуто, как пузырь, большие серые глаза страшно и насмешливо вытаращены. А иногда она выла, плакала...
Вечером он уехал, ласково простившись со всеми, крепко обняв меня. Я вышел за
ворота и видел, как он трясся на телеге, разминавшей колесами кочки мерзлой грязи. Тотчас после его отъезда бабушка принялась мыть и чистить грязную комнату, а я нарочно ходил из
угла в угол и мешал ей.
Когда я пробежал
ворота, мне показалось, что
в правом, заднем
углу огромного двора как будто идет человек, хотя
в темноте я едва лишь мог различать.
Анатомический театр представлял из себя длинное, одноэтажное темно-серое здание, с белыми обрамками вокруг окон и дверей. Было
в самой внешности его что-то низкое, придавленное, уходящее
в землю, почти жуткое. Девушки одна за другой останавливались у
ворот и робко проходили через двор
в часовню, приютившуюся на другом конце двора,
в углу, окрашенную
в такой же темно-серый цвет с белыми обводами.
— То-то и есть: толстó звонят, да тонкó едят… — примолвил Дементий. — У нас по лесам житье-то, видно, приглядней московского будет, даром что
воротáми
в угол живем. По крайности ешь без меры, кусков не считают.
Я останавливался на
углах, садился на скамейки, где они были у
ворот, машинально подымался и опять брел дальше, уткнувшись
в книгу.
Постояв перед дворцом, он повернул
в длинную улицу налево и опять стал читать приклеенные у
ворот бумажки. Одною из них объявлялось, что «сдесь отдаюца чистые, сухие
углы с жильцами», другою, что «отдаеца большая кухня
в виде комнаты у Авдотьи Аликсевны, спросить у прачку» и т. п. Наконец над одною калиткой доктор прочел: «Следственный пристав».
В шестом часу утра следующего дня карета с опущенными шторами отъехала от
угла Софийки и Кузнецкого моста и проехав последний, Лубянку, Мясницкую, площадь Красных
ворот, повернула за
угол налево и остановилась у подъезда Северной гостиницы.
Он прошел дальше и завернул за
угол.
В глубине палисадника, у Назанского горел огонь. Одно из окон было раскрыто настежь. Сам Назанский, без сюртука,
в нижней рубашке, расстегнутой у
ворота, ходил взад и вперед быстрыми шагами по комнате; его белая фигура и золотоволосая голова то мелькали
в просветах окон, то скрывались за простенками. Ромашов перелез через забор палисадника и окликнул его.
Монастырь, куда они шли, был старинный и небогатый. Со всех сторон его окружала высокая, толстая каменная стена, с следами бойниц и с четырьмя башнями по
углам. Огромные железные
ворота, с изображением из жести двух архангелов, были почти всегда заперты и входили
в небольшую калиточку. Два храма, один с колокольней, а другой только церковь, стоявшие посредине монастырской площадки, были тоже старинной архитектуры. К стене примыкали небольшие и довольно ветхие кельи для братии и другие прислуги.
Пугачев, поставя свои батареи
в трактире Гостиного двора, за церквами, у триумфальных
ворот, стрелял по крепости, особенно по Спасскому монастырю, занимающему ее правый
угол и коего ветхие стены едва держались.
Сама же она за мной издали шла и за
углом пряталась и на другой день также, но дедушка не пришел, а
в эти дни шел дождь, и матушка очень простудилась, потому что все со мной выходила за
ворота, и опять слегла.
Квадратный двор Кожемякина весь обстроен службами, среди них множество уютных
углов; против
ворот прочно осел
в землю крепкий амбар.
…Ночь. Лампа зачем-то поставлена на пол, и изо всех
углов комнаты на её зелёное пятно, подобное зоркому глазу Тиунова, сердито и подстерегающе смотрит тёплая темнота, пропахнувшая нашатырём и квашеной капустой. Босый, без пояса, расстегнув
ворот рубахи, на стуле
в ногах кровати сидит Максим, то наклоняя лохматую голову, то взмахивая ею.
Дул ленивый сырой ветер, обрывая последние листья с полуголых деревьев, они падали на влажную землю и кувыркались по ней, разбегаясь
в подворотни,
в углы, под лавки у
ворот.
Тяжело дыша, красная,
в наскоро накинутом платке, одной рукою она отирала лицо и, прижав другую ко груди, неразборчиво говорила, просила о чём-то. Он метнулся к ней, застёгивая
ворот рубахи, отскочил, накинул пиджак, бросился
в угол и торопливо бормотал, не попадая ногами
в брюки...
А на дворе прижался
в углу у запертых
ворот и заплакал
в бессильной злобе,
в страхе и обиде. Там нашла его Палага.
Пела скрипка, звенел чистый и высокий тенор какого-то чахоточного паренька
в наглухо застёгнутой поддёвке и со шрамом через всю левую щёку от уха до
угла губ; легко и весело взвивалось весёлое сопрано кудрявой Любы Матушкиной; служащий
в аптеке Яковлев пел баритоном, держа себя за подбородок, а кузнец Махалов, человек с воловьими глазами, вдруг открыв круглую чёрную пасть, начинал реветь — о-о-о! и, точно смолой обливая, гасил все голоса, скрипку, говор людей за
воротами.
Очутившись на улице, горбун быстрым, уверенным шагом пошел по направлению к Невской перспективе, как тогда называли Невский проспект, а затем повернул направо и, дойдя до Садовой улицы, повернул за
угол и уже более тихим шагом пошел по этой улице. Он шел недолго и вскоре скрылся
в воротах дома Воронцова.
Едва он скрылся, как из этих же
ворот выбежала босоногая девушка с завязанной платком щекой и спешно направилась
в нашу сторону. Ее хитрое лицо отражало разочарование, но, добежав до
угла и увидев нас, она застыла на месте, раскрыв рот, потом метнула искоса взглядом, прошла лениво вперед и тотчас вернулась.
Едва мы подошли к
углу, как Дюрок посмотрел назад и остановился. Я стал тоже смотреть. Скоро из
ворот вышел Варрен. Мы спрятались за
углом, так что он нас не видел, а сам был виден нам через ограду, сквозь ветви. Варрен посмотрел
в обе стороны и быстро направился через мостик поперек оврага к поднимающемуся на той стороне переулку.
Оба затаили дыхание, припали к земле и бережно стали огибать избы. За
углом они снова поднялись на ноги и поспешили войти
в проулок, куда отворялись задние
ворота.
Зная нрав Глеба, каждый легко себе представит, как приняты были им все эти известия. Он приказал жене остаться
в избе, сам поднялся с лавки, провел ладонью по лицу своему, на котором не было уже заметно кровинки, и вышел на крылечко. Заслышав голос Дуни, раздавшийся
в проулке, он остановился. Это обстоятельство дало, по-видимому, другое направление его мыслям. Он не пошел к задним
воротам, как прежде имел намерение, но выбрался на площадку, обогнул навесы и притаился за
угол.
Поднял он себе на плечи сиротинку-мальчика и снова пошел стучаться под
воротами, пошел толкаться из
угла в угол; где недельку проживет, где две — а больше его и не держали;
в деревне то же, что
в городах, — никто себе не враг.
Остановились у какого-то забора. Домбрович вылез, вошел
в калитку и, кажется, сам отпер
ворота или, по крайней мере, растворил их. Карета въехала на длинный двор. Я выглянула из окна: каменный двухэтажный дом стоит
в левом
углу двора и загибается глаголем. Но ни
в одном окне не было огня.
— Маша, я ее отыскал и сказал ей, чтобы она подождала тебя завтра утром. Ты поедешь одна. Третий человек тут лишний, особливо мужчина. Никаких ни рекомендаций, ни объяснений вам не нужно. Вы облобызаете друг друга, поплачете, и прекрасно. Вот тебе адрес: за Цепным мостом, на Дерптской улице № 27. Остановись у
ворот, войдешь на двор,
в левом
углу деревянный флигель, с такой галдарейкой, ты знаешь. Поднимись по лестнице, вторая дверь направо.
Становой жил
в большой пятистенной избе, с подклетью, где прежде, должно быть, помещалась мастерская, и ход к нему был через крытый, совсем крестьянский двор, такой, как у Николая, только попросторнее… С
угла сруба белелась вывеска. На крыльцо вела крутая лестница.
Ворота стояли настежь отворенными.
Невеста, задыхаясь
в тяжёлом, серебряной парчи, сарафане с вызолоченными ажурными пуговицами от
ворота до подола, —
в шушуне золотой парчи на плечах,
в белых и голубых лентах; она сидит, как ледяная,
в переднем
углу и, отирая кружевным платком потное лицо, звучно «стиховодит...
Никита сидел на крыше до поры, пока на месте пожарища засверкала золотом груда
углей, окружая чёрные колонны печных труб. Потом он слез на землю, вышел за
ворота и столкнулся с отцом, мокрым, выпачканным сажей, без картуза,
в изорванной поддёвке.
На месте нашей избы тлела золотая груда
углей,
в середине ее стояла печь, из уцелевшей трубы поднимался
в горячий воздух голубой дымок. Торчали докрасна раскаленные прутья койки, точно ноги паука. Обугленные вереи
ворот стояли у костра черными сторожами, одна верея
в красной шапке
углей и
в огоньках, похожих на перья петуха.
— А надо бы нам стенки-то подкрепить, — точно бредила игуменья. — Ох, как надо! И
ворота вон совсем развалились… Башенки прежде на углах-то стояли, когда орда приходила. Когда Алдар-бай с башкирью набегал, так крестьяне со всех деревень укрывались
в Дивьей обители… Тоже и от Пепени с Тулкучарой… под самые стены набегала орда, и господь ущитил.
Акулина притаивала дыхание, и сердце ее стучало сильно-сильно, когда Кондратьевна, старая лекарка, подтверждала все это, уверяя даже, что Дрон, злобствовавший на нее еще при жизни, действительно являлся
в селе, бывал у ней
в избе, переходил из окна
в окно, из
ворот в ворота, шарил по всем
углам и аккуратно выпивал у ней каждую ночь
в погребе сливки.
Долго стучали
в высокие
ворота с большими черными шляпками железных гвоздей, потом дергали
в большой звонок, и слышно было, как громко и резко звонил он где-то за
углом, и заливались на дворе собаки, но никто не показывался.