Неточные совпадения
Увы, на разные забавы
Я много жизни погубил!
Но если б не страдали нравы,
Я балы б до сих пор любил.
Люблю я бешеную младость,
И тесноту, и блеск, и радость,
И дам обдуманный наряд;
Люблю их ножки; только вряд
Найдете вы в России целой
Три пары стройных женских ног.
Ах! долго я забыть не
могДве ножки… Грустный, охладелый,
Я
всё их помню, и
во сне
Они тревожат сердце мне.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав
во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого,
может быть, и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела.
Думал он также и о том, что надобно торопиться закупать, у кого какие еще находятся беглецы и мертвецы, ибо помещики друг перед другом спешат закладывать имения и скоро
во всей России
может не остаться и угла, не заложенного в казну.
Между такими чиновниками не
мог не быть замечен и отличен Чичиков, представляя
во всем совершенную противоположность и взрачностью лица, и приветливостью голоса, и совершенным неупотребленьем никаких крепких напитков.
— Это, однако ж, странно, — сказала
во всех отношениях приятная дама, — что бы такое
могли значить эти мертвые души? Я, признаюсь, тут ровно ничего не понимаю. Вот уже
во второй раз я
все слышу про эти мертвые души; а муж мой еще говорит, что Ноздрев врет; что-нибудь, верно же, есть.
— Сладки мне ваши речи, досточтимый мною Константин Федорович, — произнес Чичиков. —
Могу сказать, что не встречал
во всей России человека, подобного вам по уму.
Но мы стали говорить довольно громко, позабыв, что герой наш, спавший
во все время рассказа его повести, уже проснулся и легко
может услышать так часто повторяемую свою фамилию. Он же человек обидчивый и недоволен, если о нем изъясняются неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли на него Чичиков или нет, но что до автора, то он ни в каком случае не должен ссориться с своим героем: еще не мало пути и дороги придется им пройти вдвоем рука в руку; две большие части впереди — это не безделица.
— Жена — хлопотать! — продолжал Чичиков. — Ну, что ж
может какая-нибудь неопытная молодая женщина? Спасибо, что случились добрые люди, которые посоветовали пойти на мировую. Отделался он двумя тысячами да угостительным обедом. И на обеде, когда
все уже развеселились, и он также, вот и говорят они ему: «Не стыдно ли тебе так поступить с нами? Ты
все бы хотел нас видеть прибранными, да выбритыми, да
во фраках. Нет, ты полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит».
На старшую дочь Александру Степановну он не
мог во всем положиться, да и был прав, потому что Александра Степановна скоро убежала с штабс-ротмистром, бог весть какого кавалерийского полка, и обвенчалась с ним где-то наскоро в деревенской церкви, зная, что отец не любит офицеров по странному предубеждению, будто бы
все военные картежники и мотишки.
И
вся эта куча дерев, крыш, вместе с церковью, опрокинувшись верхушками вниз, отдавалась в реке, где картинно-безобразные старые ивы, одни стоя у берегов, другие совсем в воде, опустивши туда и ветви и листья, точно как бы рассматривали это изображение, которым не
могли налюбоваться
во все продолженье своей многолетней жизни.
Я человек не без вкуса и, знаю,
во многом
мог бы гораздо лучше распорядиться тех наших богачей, которые
все это делают бестолково.
Не говоря уже о разногласиях, свойственных
всем советам,
во мнении собравшихся обнаружилась какая-то даже непостижимая нерешительность: один говорил, что Чичиков делатель государственных ассигнаций, и потом сам прибавлял: «а
может быть, и не делатель»; другой утверждал, что он чиновник генерал-губернаторской канцелярии, и тут же присовокуплял: «а впрочем, черт его знает, на лбу ведь не прочтешь».
Потянувши впросонках
весь табак к себе со
всем усердием спящего, он пробуждается, вскакивает, глядит, как дурак, выпучив глаза,
во все стороны, и не
может понять, где он, что с ним было, и потом уже различает озаренные косвенным лучом солнца стены, смех товарищей, скрывшихся по углам, и глядящее в окно наступившее утро, с проснувшимся лесом, звучащим тысячами птичьих голосов, и с осветившеюся речкою, там и там пропадающею блещущими загогулинами между тонких тростников,
всю усыпанную нагими ребятишками, зазывающими на купанье, и потом уже наконец чувствует, что в носу у него сидит гусар.
Чичиков в качестве поверенного, прежде расположивши
всех (без предварительного расположения, как известно, не
может быть даже взята простая справка или выправка,
все же хоть по бутылке мадеры придется влить
во всякую глотку), — итак, расположивши
всех, кого следует, объяснил он, что вот какое, между прочим, обстоятельство: половина крестьян вымерла, так чтобы не было каких-нибудь потом привязок…
— А уж у нас, в нашей губернии… Вы не
можете себе представить, что они говорят обо мне. Они меня иначе и не называют, как сквалыгой и скупердяем первой степени. Себя они
во всем извиняют. «Я, говорит, конечно, промотался, но потому, что жил высшими потребностями жизни. Мне нужны книги, я должен жить роскошно, чтобы промышленность поощрять; а этак, пожалуй, можно прожить и не разорившись, если бы жить такой свиньею, как Костанжогло». Ведь вот как!
Она ударила хлыстом свою лошадь и пустилась
во весь дух по узкой, опасной дороге; это произошло так скоро, что я едва
мог ее догнать, и то, когда уж она присоединилась к остальному обществу.
Глупец я или злодей, не знаю; но то верно, что я также очень достоин сожаления,
может быть, больше, нежели она:
во мне душа испорчена светом, воображение беспокойное, сердце ненасытное; мне
все мало: к печали я так же легко привыкаю, как к наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня; мне осталось одно средство: путешествовать.
Я взошел в хату: две лавки и стол, да огромный сундук возле печи составляли
всю ее мебель. На стене ни одного образа — дурной знак! В разбитое стекло врывался морской ветер. Я вытащил из чемодана восковой огарок и, засветив его, стал раскладывать вещи, поставив в угол шашку и ружье, пистолеты положил на стол, разостлал бурку на лавке, казак свою на другой; через десять минут он захрапел, но я не
мог заснуть: передо мной
во мраке
все вертелся мальчик с белыми глазами.
Он слушал ее молча, опустив голову на руки; но только я
во все время не заметил ни одной слезы на ресницах его: в самом ли деле он не
мог плакать, или владел собою — не знаю; что до меня, то я ничего жальче этого не видывал.
Я, говориль, на вас большой сатир гедрюкт будет, потому я
во всех газет
могу про вас
все сочиниль.
Он,
может быть, и задавал себе этот вопрос четверть часа назад, но теперь проговорил в полном бессилии, едва себя сознавая и ощущая беспрерывную дрожь
во всем своем теле.
Сорок пять копеек сдачи, медными пятаками, вот-с, извольте принять, и таким образом, Родя, ты теперь
во всем костюме восстановлен, потому что, по моему мнению, твое пальто не только еще
может служить, но даже имеет в себе вид особенного благородства: что значит у Шармера-то заказывать!
— А ведь кто знает!
Может, я и впрямь помешанный, и
все, что
во все эти дни было,
все,
может быть, так только, в воображении…
Спастись
во всем мире
могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова и голоса.
Петр Петрович несколько секунд смотрел на него с бледным и искривленным от злости лицом; затем повернулся, вышел, и, уж конечно, редко кто-нибудь уносил на кого в своем сердце столько злобной ненависти, как этот человек на Раскольникова. Его, и его одного, он обвинял
во всем. Замечательно, что, уже спускаясь с лестницы, он
все еще воображал, что дело еще,
может быть, совсем не потеряно и, что касается одних дам, даже «весьма и весьма» поправимое.
Катерина Ивановна ужасно обрадовалась ему, во-первых потому, что он был единственный «образованный гость» из
всех гостей и, «как известно, через два года готовился занять в здешнем университете профессорскую кафедру», а во-вторых потому, что он немедленно и почтительно извинился перед нею, что, несмотря на
все желание, не
мог быть на похоронах.
Он поспешно огляделся, он искал чего-то. Ему хотелось сесть, и он искал скамейку; проходил же он тогда по К—му бульвару. Скамейка виднелась впереди, шагах
во ста. Он пошел сколько
мог поскорее; но на пути случилось с ним одно маленькое приключение, которое на несколько минут привлекло к себе
все его внимание.
Амалия Ивановна тоже вдруг приобрела почему-то необыкновенное значение и необыкновенное уважение от Катерины Ивановны, единственно потому,
может быть, что затеялись эти поминки и что Амалия Ивановна
всем сердцем решилась участвовать
во всех хлопотах: она взялась накрыть стол, доставить белье, посуду и проч. и приготовить на своей кухне кушанье.
— Какое мне дело, что вам в голову пришли там какие-то глупые вопросы, — вскричал он. — Это не доказательство-с! Вы
могли все это сбредить
во сне, вот и все-с! А я вам говорю, что вы лжете, сударь! Лжете и клевещете из какого-либо зла на меня, и именно по насердке за то, что я не соглашался на ваши вольнодумные и безбожные социальные предложения, вот что-с!
— А знаете, Авдотья Романовна, вы сами ужасно как похожи на вашего брата, даже
во всем! — брякнул он вдруг, для себя самого неожиданно, но тотчас же, вспомнив о том, что сейчас говорил ей же про брата, покраснел как рак и ужасно сконфузился. Авдотья Романовна не
могла не рассмеяться, на него глядя.
— Бросила! — с удивлением проговорил Свидригайлов и глубоко перевел дух. Что-то как бы разом отошло у него от сердца, и,
может быть, не одна тягость смертного страха; да вряд ли он и ощущал его в эту минуту. Это было избавление от другого, более скорбного и мрачного чувства, которого бы он и сам не
мог во всей силе определить.
Та отскочила в испуге, хотела было что-то сказать, но как будто не
смогла и смотрела на него
во все глаза.
Дойдя до таких выводов, он решил, что с ним лично, в его деле, не
может быть подобных болезненных переворотов, что рассудок и воля останутся при нем, неотъемлемо,
во все время исполнения задуманного, единственно по той причине, что задуманное им — «не преступление»…
Несмотря на
всю мучительную внутреннюю борьбу свою, он никогда, ни на одно мгновение не
мог уверовать в исполнимость своих замыслов,
во все это время.
Соня,
во все время болезни его,
могла только два раза его навестить в палате; каждый раз надо было испрашивать разрешения, а это было трудно.
Те просто считали
весь этот люд за невежд и хлопов и презирали их свысока; но Раскольников не
мог так смотреть: он ясно видел, что эти невежды
во многом гораздо умнее этих самых поляков.
Он стоял, смотрел и не верил глазам своим: дверь, наружная дверь, из прихожей на лестницу, та самая, в которую он давеча звонил и вошел, стояла отпертая, даже на целую ладонь приотворенная: ни замка, ни запора,
все время,
во все это время! Старуха не заперла за ним,
может быть, из осторожности. Но боже! Ведь видел же он потом Лизавету! И как
мог, как
мог он не догадаться, что ведь вошла же она откуда-нибудь! Не сквозь стену же.
Вот то-то-с, моего вы глупого сужденья
Не жалуете никогда:
Ан вот беда.
На что вам лучшего пророка?
Твердила я: в любви не будет в этой прока
Ни
во́ веки веков.
Как
все московские, ваш батюшка таков:
Желал бы зятя он с звездами, да с чинами,
А при звездах не
все богаты, между нами;
Ну разумеется, к тому б
И деньги, чтоб пожить, чтоб
мог давать он ба́лы;
Вот, например, полковник Скалозуб:
И золотой мешок, и метит в генералы.
Испуганный жид припустился тут же
во все лопатки, как только
могли вынести его тонкие, сухие икры. Долго еще бежал он без оглядки между козацким табором и потом далеко по
всему чистому полю, хотя Тарас вовсе не гнался за ним, размыслив, что неразумно вымещать запальчивость на первом подвернувшемся.
Разница та, что вместо насильной воли, соединившей их в школе, они сами собою кинули отцов и матерей и бежали из родительских домов; что здесь были те, у которых уже моталась около шеи веревка и которые вместо бледной смерти увидели жизнь — и жизнь
во всем разгуле; что здесь были те, которые, по благородному обычаю, не
могли удержать в кармане своем копейки; что здесь были те, которые дотоле червонец считали богатством, у которых, по милости арендаторов-жидов, карманы можно было выворотить без всякого опасения что-нибудь выронить.
Вступилась: ну жужжать
во всю мушину
мочь...
«Видно, не дано этого блага
во всей его полноте, — думал он, — или те сердца, которые озарены светом такой любви, застенчивы: они робеют и прячутся, не стараясь оспаривать умников;
может быть, жалеют их, прощают им
во имя своего счастья, что те топчут в грязь цветок, за неимением почвы, где бы он
мог глубоко пустить корни и вырасти в такое дерево, которое бы осенило
всю жизнь».
— Не
могу не сомневаться, — перебил он, — не требуйте этого. Теперь, при вас, я уверен
во всем: ваш взгляд, голос,
все говорит. Вы смотрите на меня, как будто говорите: мне слов не надо, я умею читать ваши взгляды. Но когда вас нет, начинается такая мучительная игра в сомнения, в вопросы, и мне опять надо бежать к вам, опять взглянуть на вас, без этого я не верю. Что это?
На ее взгляд,
во всей немецкой нации не было и не
могло быть ни одного джентльмена. Она в немецком характере не замечала никакой мягкости, деликатности, снисхождения, ничего того, что делает жизнь так приятною в хорошем свете, с чем можно обойти какое-нибудь правило, нарушить общий обычай, не подчиниться уставу.
Ямщик по обыкновению своему поскакал
во всю лошадиную
мочь, и в несколько минут я был уже за городом.
Правитель государства да будет беспристрастен
во мнениях, дабы
мог объяти мнения
всех и оные в государстве своем дозволять, просвещать и наклонять к общему добру: оттого-то истинно великие государи столь редки».
Еще преподам некоторые исполнительные правила жизни. — Старайтеся паче
всего во всех деяниях ваших заслужить собственное свое почтение, дабы, обращая
во уединении взоры свои вовнутрь себя, не токмо не
могли бы вы раскаяваться о сделанном, но взирали бы на себя со благоговением.
Блаженство гражданское в различных видах представиться
может. Блаженно государство, говорят, если в нем царствует тишина и устройство. Блаженно кажется, когда нивы в нем не пустеют и
во градех гордые воздымаются здания. Блаженно, называют его, когда далеко простирает власть оружия своего и властвует оно вне себя не токмо силою своею, но и словом своим над мнением других. Но
все сии блаженства можно назвать внешними, мгновенными, преходящими, частными и мысленными.
Сверх же того в стихотворении, так, как и
во всех вещах,
может господствовать мода, и если она хотя несколько имеет в себе естественного, то принята будет без прекословия.
Единственною должностию
во служении своем имея угождение нам, колико изыскательны будут они
во всем том, что нам нравиться
может.