Неточные совпадения
Но вот толпа заколебалась,
По зале шепот пробежал…
К хозяйке дама приближалась,
За нею
важный генерал.
Она была нетороплива,
Не холодна, не говорлива,
Без взора наглого для
всех,
Без притязаний на успех,
Без этих маленьких ужимок,
Без подражательных затей…
Всё тихо, просто было в ней,
Она казалась верный снимок
Du comme il faut… (Шишков, прости:
Не знаю, как перевести...
— Зачем же так неблагосклонно
Вы отзываетесь о нем?
За то ль, что мы неугомонно
Хлопочем, судим обо
всем,
Что пылких душ неосторожность
Самолюбивую ничтожность
Иль оскорбляет, иль смешит,
Что ум, любя простор, теснит,
Что слишком часто разговоры
Принять мы рады за дела,
Что глупость ветрена и зла,
Что
важным людям важны вздоры,
И что посредственность одна
Нам по плечу и не странна?
Мы
все учились понемногу
Чему-нибудь и как-нибудь,
Так воспитаньем, слава богу,
У нас немудрено блеснуть.
Онегин был, по мненью многих
(Судей решительных и строгих),
Ученый малый, но педант.
Имел он счастливый талант
Без принужденья в разговоре
Коснуться до
всего слегка,
С ученым видом знатока
Хранить молчанье в
важном споре
И возбуждать улыбку дам
Огнем нежданных эпиграмм.
При расставании слез не было пролито из родительских глаз; дана была полтина меди на расход и лакомства и, что гораздо
важнее, умное наставление: «Смотри же, Павлуша, учись, не дури и не повесничай, а больше
всего угождай учителям и начальникам.
—
Весь город говорит;
все мои больные заняты этой
важной новостью, а уж эти больные такой народ:
все знают!
Я поместил в этой книге только то, что относилось к пребыванию Печорина на Кавказе; в моих руках осталась еще толстая тетрадь, где он рассказывает
всю жизнь свою. Когда-нибудь и она явится на суд света; но теперь я не смею взять на себя эту ответственность по многим
важным причинам.
Она мне кинула взгляд, исполненный любви и благодарности. Я привык к этим взглядам; но некогда они составляли мое блаженство. Княгиня усадила дочь за фортепьяно;
все просили ее спеть что-нибудь, — я молчал и, пользуясь суматохой, отошел к окну с Верой, которая мне хотела сказать что-то очень
важное для нас обоих… Вышло — вздор…
Поспешив осведомиться у г-жи Липпевехзель, хлопотавшей в отсутствие Катерины Ивановны (находившейся на кладбище) около накрывавшегося стола, он узнал, что поминки будут торжественные, что приглашены почти
все жильцы, из них даже и незнакомые покойному, что приглашен даже Андрей Семенович Лебезятников, несмотря на бывшую его ссору с Катериной Ивановной, и, наконец, он сам, Петр Петрович, не только приглашен, но даже с большим нетерпением ожидается, так как он почти самый
важный гость из
всех жильцов.
Но зачем же, спрашивал он всегда, зачем же такая
важная, такая решительная для него и в то же время такая в высшей степени случайная встреча на Сенной (по которой даже и идти ему незачем) подошла как раз теперь к такому часу, к такой минуте в его жизни, именно к такому настроению его духа и к таким именно обстоятельствам, при которых только и могла она, эта встреча, произвести самое решительное и самое окончательное действие на
всю судьбу его?
Ну-с, так я вам теперь, родимый мой,
всю подробную правду скажу насчет того то есть частного случая-то: действительность и натура, сударь вы мой, есть
важная вещь и ух как иногда самый прозорливейший расчет подсекают!
— Точно так-с, Авдотья Романовна, — внушительно проговорил Петр Петрович, присев опять на стул, но
все еще сохраняя шляпу в руках, — я действительно желал объясниться и с вами, и с многоуважаемою вашею мамашей, и даже о весьма
важных пунктах.
Кроме того, что этот «деловой и серьезный» человек слишком уж резко не гармонировал со
всею компанией, кроме того, видно было, что он за чем-то
важным пришел, что, вероятно, какая-нибудь необыкновенная причина могла привлечь его в такую компанию и что, стало быть, сейчас что-то случится, что-то будет.
— Неразумная голова, — говорил ему Тарас. — Терпи, козак, — атаман будешь! Не тот еще добрый воин, кто не потерял духа в
важном деле, а тот добрый воин, кто и на безделье не соскучит, кто
все вытерпит, и хоть ты ему что хочь, а он все-таки поставит на своем.
— Стой, стой! — прервал кошевой, дотоле стоявший, потупив глаза в землю, как и
все запорожцы, которые в
важных делах никогда не отдавались первому порыву, но молчали и между тем в тишине совокупляли грозную силу негодования. — Стой! и я скажу слово. А что ж вы — так бы и этак поколотил черт вашего батька! — что ж вы делали сами? Разве у вас сабель не было, что ли? Как же вы попустили такому беззаконию?
Боже мой! Что за перемена! Она и не она. Черты ее, но она бледна, глаза немного будто впали, и нет детской усмешки на губах, нет наивности, беспечности. Над бровями носится не то
важная, не то скорбная мысль, глаза говорят много такого, чего не знали, не говорили прежде. Смотрит она не по-прежнему, открыто, светло и покойно; на
всем лице лежит облако или печали, или тумана.
— Я
все объясню тебе, Ольга, — оправдывался он, —
важная причина заставила меня не быть две недели… я боялся…
Чин
важный, род вельможеский,
Весь век чудил, дурил.
Важная барыня! гордая барыня!
Ходит, змеею шипит;
«Пусто вам! пусто вам! пусто вам!» —
Русской деревне кричит;
В рожу крестьянину фыркает,
Давит, увечит, кувыркает,
Скоро
весь русский народ
Чище метлы подметет.
Глубочайшее в собрании сем присутствовало молчание; казалося, что
все в ожидании были
важного какого происшествия, от коего спокойствие и блаженство
всего общества зависели.
Приготовь поскорее комнату для
важного гостя, ту, что выклеена желтыми бумажками; к обеду прибавлять не трудись, потому что закусим в богоугодном заведении у Артемия Филипповича, а вина вели побольше; скажи купцу Абдулину, чтобы прислал самого лучшего, а не то я перерою
весь его погреб.
Осип. Да что завтра! Ей-богу, поедем, Иван Александрович! Оно хоть и большая честь вам, да
все, знаете, лучше уехать скорее: ведь вас, право, за кого-то другого приняли… И батюшка будет гневаться, что так замешкались. Так бы, право, закатили славно! А лошадей бы
важных здесь дали.
Мне казалось, что
важнее тех дел, которые делались в кабинете, ничего в мире быть не могло; в этой мысли подтверждало меня еще то, что к дверям кабинета
все подходили обыкновенно перешептываясь и на цыпочках; оттуда же был слышен громкий голос папа и запах сигары, который всегда, не знаю почему, меня очень привлекал.
Девушка эта была la belle Flamande, про которую писала maman и которая впоследствии играла такую
важную роль в жизни
всего нашего семейства. Как только мы вошли, она отняла одну руку от головы maman и поправила на груди складки своего капота, потом шепотом сказала: «В забытьи».
Он был на такой ноге в городе, что пригласительный билет от него мог служить паспортом во
все гостиные, что многие молоденькие и хорошенькие дамы охотно подставляли ему свои розовенькие щечки, которые он целовал как будто с отеческим чувством, и что иные, по-видимому, очень
важные и порядочные, люди были в неописанной радости, когда допускались к партии князя.
Но кроме того, что Левин твердо знал, что̀ ему надо делать, он точно так же знал, как ему надо
всё это делать и какое дело
важнее другого.
Варенька, услыхав голос Кити и выговор ее матери, быстро легкими шагами подошла к Кити. Быстрота движений, краска, покрывавшая оживленное лицо, —
всё показывало, что в ней происходило что-то необыкновенное. Кити знала, что̀ было это необыкновенное, и внимательно следила за ней. Она теперь позвала Вареньку только затем, чтобы мысленно благословить ее на то
важное событие, которое, по мысли Кити, должно было совершиться нынче после обеда в лесу.
И он с свойственною ему ясностью рассказал вкратце эти новые, очень
важные и интересные открытия. Несмотря на то, что Левина занимала теперь больше
всего мысль о хозяйстве, он, слушая хозяина, спрашивал себя: «Что там в нем сидит? И почему, почему ему интересен раздел Польши?» Когда Свияжский кончил, Левин невольно спросил: «Ну так что же?» Но ничего не было. Было только интересно то, что «оказывалось» Но Свияжский не объяснил и не нашел нужным объяснять, почему это было ему интересно.
Поняв теперь ясно, что было самое
важное, Кити не удовольствовалась тем, чтобы восхищаться этим, но тотчас же
всею душою отдалась этой новой, открывшейся ей жизни.
«Я совсем здорова и весела. Если ты за меня боишься, то можешь быть еще более спокоен, чем прежде. У меня новый телохранитель, Марья Власьевна (это была акушерка, новое,
важное лицо в семейной жизни Левина). Она приехала меня проведать. Нашла меня совершенно здоровою, и мы оставили ее до твоего приезда.
Все веселы, здоровы, и ты, пожалуйста, не торопись, а если охота хороша, останься еще день».
В обоих случаях самые условия определены; но у нас теперь, когда
всё это переворотилось и только укладывается, вопрос о том, как уложатся эти условия, есть только один
важный вопрос в России», думал Левин.
Но стоило забыть искусственный ход мысли и из жизни вернуться к тому, что удовлетворяло, когда он думал, следуя данной нити, — и вдруг
вся эта искусственная постройка заваливалась, как карточный дом, и ясно было, что постройка была сделана из тех же перестановленных слов, независимо от чего-то более
важного в жизни, чем разум.
Вронский сказал Кити, что они, оба брата, так привыкли во
всем подчиняться своей матери, что никогда не решатся предпринять что-нибудь
важное, не посоветовавшись с нею.
Во время детского чая большие сидели на балконе и разговаривали так, как будто ничего не случилось, хотя
все, и в особенности Сергей Иванович и Варенька, очень хорошо знали, что случилось хотя и отрицательное, но очень
важное обстоятельство.
— Ну полно, Саша, не сердись! — сказал он ей, робко и нежно улыбаясь. — Ты была виновата. Я был виноват. Я
всё устрою. — И, помирившись с женой, он надел оливковое с бархатным воротничком пальто и шляпу и пошел в студию. Удавшаяся фигура уже была забыта им. Теперь его радовало и волновало посещение его студии этими
важными Русскими, приехавшими в коляске.
«Мне нужно переговорить с вами о
важном и грустном деле. Там мы условимся, где. Лучше
всего у меня, где я велю приготовить ваш чай. Необходимо. Он налагает крест, но Он дает и силы», прибавила она, чтобы хоть немного приготовить его.
— Ну, Костя, теперь надо решить, — сказал Степан Аркадьич с притворно-испуганным видом, —
важный вопрос. Ты именно теперь в состоянии оценить
всю важность его. У меня спрашивают: обожженные ли свечи зажечь или необожженные? Разница десять рублей, — присовокупил он, собирая губы в улыбку. — Я решил, но боюсь, что ты не изъявишь согласия.
Кити держала ее за руку и с страстным любопытством и мольбой спрашивала ее взглядом: «Что же, что же это самое
важное, что дает такое спокойствие? Вы знаете, скажите мне!» Но Варенька не понимала даже того, о чем спрашивал ее взгляд Кити. Она помнила только о том, что ей нынче нужно еще зайти к М-me Berthe и поспеть домой к чаю maman, к 12 часам. Она вошла в комнаты, собрала ноты и, простившись со
всеми, собралась уходить.
«Это
всё само собой, — думали они, — и интересного и
важного в этом ничего нет, потому что это всегда было и будет. И всегда
всё одно и то же. Об этом нам думать нечего, это готово; а нам хочется выдумать что-нибудь свое и новенькое. Вот мы выдумали в чашку положить малину и жарить ее на свечке, а молоко лить фонтаном прямо в рот друг другу. Это весело и ново, и ничего не хуже, чем пить из чашек».
— Старо, но знаешь, когда это поймешь ясно, то как-то
всё делается ничтожно. Когда поймешь, что нынче-завтра умрешь, и ничего не останется, то так
всё ничтожно! И я считаю очень
важной свою мысль, а она оказывается так же ничтожна, если бы даже исполнить ее, как обойти эту медведицу. Так и проводишь жизнь, развлекаясь охотой, работой, — чтобы только не думать о смерти.
Он еще занимал
важное место, он был членом многих комиссий и комитетов; но он был человеком, который
весь вышел и от которого ничего более не ждут.
«Я, воспитанный в понятии Бога, христианином, наполнив
всю свою жизнь теми духовными благами, которые дало мне христианство, преисполненный
весь и живущий этими благами, я, как дети, не понимая их, разрушаю, то есть хочу разрушить то, чем я живу. А как только наступает
важная минута жизни, как дети, когда им холодно и голодно, я иду к Нему, и еще менее, чем дети, которых мать бранит за их детские шалости, я чувствую, что мои детские попытки с жиру беситься не зачитываются мне».
Стремился к созданию во Франции блока буржуазии с дворянством и к предотвращению революции.] и старался внушить
всем и каждому, что он не принадлежит к числу рутинеров и отсталых бюрократов, что он не оставляет без внимания ни одного
важного проявления общественной жизни…
Она возвращалась, садилась снова, брала веер, и даже грудь ее не дышала быстрее, а Аркадий опять принимался болтать,
весь проникнутый счастием находиться в ее близости, говорить с ней, глядя в ее глаза, в ее прекрасный лоб, во
все ее милое,
важное и умное лицо.
«А между тем, — прибавил он, — подумай, какая предстоит тебе
важная роль!» Петр развел руками, потупился и,
весь зеленый, прислонился к березе.
— Ты уже чересчур благодушен и скромен, — возразил Павел Петрович, — я, напротив, уверен, что мы с тобой гораздо правее этих господчиков, хотя выражаемся, может быть, несколько устарелым языком, vieilli, [Старомодно (фр.).] и не имеем той дерзкой самонадеянности… И такая надутая эта нынешняя молодежь! Спросишь иного: «Какого вина вы хотите, красного или белого?» — «Я имею привычку предпочитать красное!» — отвечает он басом и с таким
важным лицом, как будто
вся вселенная глядит на него в это мгновенье…
— Или нет, расскажу-ка я вам лучше, как я женился. Ведь женитьба дело
важное, пробный камень
всего человека; в ней, как в зеркале, отражается… Да это сравнение слишком избито… Позвольте, я понюхаю табачку.
Ему показалось, что никогда еще он не думал так напряженно и никогда не был так близко к чему-то чрезвычайно
важному, что раскроется пред ним в следующую минуту, взорвется, рассеет
все, что тяготит его, мешая найти основное в нем, человеке, перегруженном «социальным хламом».
«Мама хочет переменить мужа, только ей еще стыдно», — догадался он, глядя, как на красных углях вспыхивают и гаснут голубые, прозрачные огоньки. Он слышал, что жены мужей и мужья жен меняют довольно часто, Варавка издавна нравился ему больше, чем отец, но было неловко и грустно узнать, что мама, такая серьезная,
важная мама, которую
все уважали и боялись, говорит неправду и так неумело говорит. Ощутив потребность утешить себя, он повторил...
Бабушка, толстая и
важная, в рыжем кашемировом капоте, смотрела на
все сквозь золотой лорнет и говорила тягучим, укоряющим голосом...
Один из них был
важный: седовласый, вихрастый, с отвисшими щеками и
все презирающим взглядом строго выпученных мутноватых глаз человека, утомленного славой. Он великолепно носил бархатную визитку, мягкие замшевые ботинки; под его подбородком бульдога завязан пышным бантом голубой галстух; страдая подагрой, он ходил так осторожно, как будто и землю презирал. Пил и ел он много, говорил мало, и, чье бы имя ни называли при нем, он, отмахиваясь тяжелой, синеватой кистью руки, возглашал барским, рокочущим басом...