Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани
Вы не забыли до сих пор,
То знайте: колкость вашей брани,
Холодный, строгий разговор,
Когда б в моей лишь
было власти,
Я предпочла б обидной
страстиИ этим письмам и слезам.
К моим младенческим мечтам
Тогда имели вы хоть жалость,
Хоть уважение к летам…
А нынче! — что к моим ногам
Вас привело? какая малость!
Как с вашим сердцем и умом
Быть чувства мелкого рабом?
Свой слог на важный лад настроя,
Бывало, пламенный творец
Являл нам своего героя
Как совершенства образец.
Он одарял предмет любимый,
Всегда неправедно гонимый,
Душой чувствительной, умом
И привлекательным лицом.
Питая жар чистейшей
страсти,
Всегда восторженный герой
Готов
был жертвовать собой,
И при конце последней части
Всегда наказан
был порок,
Добру достойный
был венок.
Так точно думал мой Евгений.
Он в первой юности своей
Был жертвой бурных заблуждений
И необузданных
страстей.
Привычкой жизни избалован,
Одним на время очарован,
Разочарованный другим,
Желаньем медленно томим,
Томим и ветреным успехом,
Внимая в шуме и в тиши
Роптанье вечное души,
Зевоту подавляя смехом:
Вот как убил он восемь лет,
Утратя жизни лучший цвет.
Что
было следствием свиданья?
Увы, не трудно угадать!
Любви безумные страданья
Не перестали волновать
Младой души, печали жадной;
Нет, пуще
страстью безотрадной
Татьяна бедная горит;
Ее постели сон бежит;
Здоровье, жизни цвет и сладость,
Улыбка, девственный покой,
Пропало всё, что звук пустой,
И меркнет милой Тани младость:
Так одевает бури тень
Едва рождающийся день.
Всего, что знал еще Евгений,
Пересказать мне недосуг;
Но в чем он истинный
был гений,
Что знал он тверже всех наук,
Что
было для него измлада
И труд, и мука, и отрада,
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, —
Была наука
страсти нежной,
Которую воспел Назон,
За что страдальцем кончил он
Свой век блестящий и мятежный
В Молдавии, в глуши степей,
Вдали Италии своей.
Условий света свергнув бремя,
Как он, отстав от суеты,
С ним подружился я в то время.
Мне нравились его черты,
Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлажденный ум.
Я
был озлоблен, он угрюм;
Страстей игру мы знали оба;
Томила жизнь обоих нас;
В обоих сердца жар угас;
Обоих ожидала злоба
Слепой Фортуны и людей
На самом утре наших дней.
Когда б он знал, какая рана
Моей Татьяны сердце жгла!
Когда бы ведала Татьяна,
Когда бы знать она могла,
Что завтра Ленский и Евгений
Заспорят о могильной сени;
Ах, может
быть, ее любовь
Друзей соединила б вновь!
Но этой
страсти и случайно
Еще никто не открывал.
Онегин обо всем молчал;
Татьяна изнывала тайно;
Одна бы няня знать могла,
Да недогадлива
была.
И я, в закон себе вменяя
Страстей единый произвол,
С толпою чувства разделяя,
Я музу резвую привел
На шум пиров и буйных споров,
Грозы полуночных дозоров;
И к ним в безумные пиры
Она несла свои дары
И как вакханочка резвилась,
За чашей
пела для гостей,
И молодежь минувших дней
За нею буйно волочилась,
А я гордился меж друзей
Подругой ветреной моей.
Высокой
страсти не имея
Для звуков жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И
был глубокий эконом,
То
есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Отец понять его не мог
И земли отдавал в залог.
И в одиночестве жестоком
Сильнее
страсть ее горит,
И об Онегине далеком
Ей сердце громче говорит.
Она его не
будет видеть;
Она должна в нем ненавидеть
Убийцу брата своего;
Поэт погиб… но уж его
Никто не помнит, уж другому
Его невеста отдалась.
Поэта память пронеслась,
Как дым по небу голубому,
О нем два сердца, может
быть,
Еще грустят… На что грустить?..
Но грустно думать, что напрасно
Была нам молодость дана,
Что изменяли ей всечасно,
Что обманула нас она;
Что наши лучшие желанья,
Что наши свежие мечтанья
Истлели быстрой чередой,
Как листья осенью гнилой.
Несносно видеть пред собою
Одних обедов длинный ряд,
Глядеть на жизнь как на обряд
И вслед за чинною толпою
Идти, не разделяя с ней
Ни общих мнений, ни
страстей.
И, может
быть, в сем же самом Чичикове
страсть, его влекущая, уже не от него, и в холодном его существовании заключено то, что потом повергнет в прах и на колени человека пред мудростью небес.
Животный ли инстинкт это? или слабый крик души, заглушенной тяжелым гнетом подлых
страстей, еще пробивающийся сквозь деревенеющую кору мерзостей, еще вопиющий: «Брат, спаси!» Не
было четвертого, которому бы тяжелей всего
была погибающая душа его брата.
Кроме
страсти к чтению, он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты: спать не раздеваясь, так, как
есть, в том же сюртуке, и носить всегда с собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько жилым покоем, так что достаточно
было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате, да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в этой комнате лет десять жили люди.
Платон Михалыч Платонов
был Ахиллес и Парид [Так в рукописи. Следует: Парис.] вместе: стройное сложение, картинный рост, свежесть — все
было собрано в нем. Приятная усмешка с легким выраженьем иронии как бы еще усиливала его красоту. Но, несмотря на все это,
было в нем что-то неоживленное и сонное.
Страсти, печали и потрясения не навели морщины на девственное, свежее его лицо, но с тем вместе и не оживили его.
После всего того, что бы достаточно
было если не убить, то охладить и усмирить навсегда человека, в нем не потухла непостижимая
страсть.
Таков уже русский человек:
страсть сильная зазнаться с тем, который бы хотя одним чином
был его повыше, и шапочное знакомство с графом или князем для него лучше всяких тесных дружеских отношений.
Но ничуть не бывало! Следовательно, это не та беспокойная потребность любви, которая нас мучит в первые годы молодости, бросает нас от одной женщины к другой, пока мы найдем такую, которая нас терпеть не может: тут начинается наше постоянство — истинная бесконечная
страсть, которую математически можно выразить линией, падающей из точки в пространство; секрет этой бесконечности — только в невозможности достигнуть цели, то
есть конца.
Грушницкого
страсть была декламировать: он закидывал вас словами, как скоро разговор выходил из круга обыкновенных понятий; спорить с ним я никогда не мог.
Грушницкий не вынес этого удара; как все мальчики, он имеет претензию
быть стариком; он думает, что на его лице глубокие следы
страстей заменяют отпечаток лет. Он на меня бросил бешеный взгляд, топнул ногою и отошел прочь.
Была только одна
страсть, которой он не таил:
страсть к игре.
У меня врожденная
страсть противоречить; целая моя жизнь
была только цепь грустных и неудачных противоречий сердцу или рассудку.
— Да я, кажется, все сказал… Да! вот еще: княжна, кажется, любит рассуждать о чувствах,
страстях и прочее… она
была одну зиму в Петербурге, и он ей не понравился, особенно общество: ее, верно, холодно приняли.
Сам я больше неспособен безумствовать под влиянием
страсти; честолюбие у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявилось в другом виде, ибо честолюбие
есть не что иное, как жажда власти, а первое мое удовольствие — подчинять моей воле все, что меня окружает; возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха — не
есть ли первый признак и величайшее торжество власти?
Как
быть! кисейный рукав слабая защита, и электрическая искра пробежала из моей руки в ее руку; все почти
страсти начинаются так, и мы часто себя очень обманываем, думая, что нас женщина любит за наши физические или нравственные достоинства; конечно, они приготовляют, располагают ее сердце к принятию священного огня, а все-таки первое прикосновение решает дело.
Разумихин, разумеется,
был смешон с своею внезапною, спьяну загоревшеюся
страстью к Авдотье Романовне; но, посмотрев на Авдотью Романовну, особенно теперь, когда она ходила, скрестив руки, по комнате, грустная и задумчивая, может
быть, многие извинили бы его, не говоря уже об эксцентрическом его состоянии.
— Сперва сказал, что не передам тебе ничего. Тогда он объявил, что
будет сам, всеми средствами, доискиваться свидания. Он уверял, что
страсть его к тебе
была блажью и что он теперь ничего к тебе не чувствует… Он не хочет, чтобы ты вышла за Лужина… Вообще же говорил сбивчиво.
Пускай в Молчалине ум бойкий, гений смелый,
Но
есть ли в нем та
страсть? то чувство? пылкость та?
Но уж у ней
была такая
страсть:
Что́ из мясного ни достанет,
В минуту стянет.
Но шалости прошли; я стал болен любовью, почувствовал симптомы
страсти; вы стали задумчивы, серьезны; отдали мне ваши досуги; у вас заговорили нервы; вы начали волноваться, и тогда, то
есть теперь только, я испугался и почувствовал, что на меня падает обязанность остановиться и сказать, что это такое.
И потому в мелькнувшем образе Корделии, в огне
страсти Обломова отразилось только одно мгновение, одно эфемерное дыхание любви, одно ее утро, один прихотливый узор. А завтра, завтра блеснет уже другое, может
быть, такое же прекрасное, но все-таки другое…
Вся ее женская тактика
была проникнута нежной симпатией; все его стремления
поспеть за движением ее ума дышали
страстью.
Ольга довоспиталась уже до строгого понимания жизни; два существования, ее и Андрея, слились в одно русло; разгула диким
страстям быть не могло: все
было у них гармония и тишина.
Чтоб кончить все это разом, ей оставалось одно: заметив признаки рождающейся любви в Штольце, не дать ей пищи и хода и уехать поскорей. Но она уже потеряла время: это случилось давно, притом надо
было ей предвидеть, что чувство разыграется у него в
страсть; да это и не Обломов: от него никуда не уедешь.
И какие бы
страсти и предприятия могли волновать их? Всякий знал там самого себя. Обитатели этого края далеко жили от других людей. Ближайшие деревни и уездный город
были верстах в двадцати пяти и тридцати.
— Да уж, я думаю, и прошло! — сказал он, взглянув на нее в первый раз глазами
страсти и не скрывая этого, — то
есть все, что
было.
Душа его
была еще чиста и девственна; она, может
быть, ждала своей любви, своей поры, своей патетической
страсти, а потом, с годами, кажется, перестала ждать и отчаялась.
Он чувствовал, что и его здоровый организм не устоит, если продлятся еще месяцы этого напряжения ума, воли, нерв. Он понял, — что
было чуждо ему доселе, — как тратятся силы в этих скрытых от глаз борьбах души со
страстью, как ложатся на сердце неизлечимые раны без крови, но порождают стоны, как уходит и жизнь.
Они бы и не поверили, если б сказали им, что другие как-нибудь иначе пашут, сеют, жнут, продают. Какие же
страсти и волнения могли
быть у них?
Она мгновенно оставила его руку и изменилась в лице. Ее взгляд встретился с его взглядом, устремленным на нее: взгляд этот
был неподвижный, почти безумный; им глядел не Обломов, а
страсть.
Но буде
страсти ваши опытностию, рассудком и сердцем направлены к концу благому, скинь с них бразды томного благоразумия, не сокращай их полета; мета их
будет всегда величие; на нем едином остановиться они умеют.
Но не возмните в восторге рассудка, что можете сокрушить корени
страстей, что нужно
быть совсем бесстрастну.
Вы свидетели
были, сколь гнусно избыточество чувственного насыщения, и возгнушалися; свидетели
были страшного волнения
страстей, превысивших брега своего естественного течения, познали гибельные их опустошения и ужаснулися.
Но, если я вас побуждаю не
быть бесстрастными, паче всего потребно в юности вашей умеренность любовныя
страсти.
И для того преподам вам правила единожития и общежития, дабы по усмирении
страстей не возгнушалися деяний, во оных свершенных, и не познали, что
есть раскаяние.
Страсть к женщинам в юности его
была к сему побуждением.
С благим же предметом любви неумеренность
страсти сея
будет вам неизвестна.
— И так умеренность во
страсти есть благо; шествие во стезе средою
есть надежно.
Чрезвычайность во
страсти есть гибель; бесстрастие
есть нравственная смерть.
Если, читая их, юноши пристрастятся к крайнему услаждению любовной
страсти, то не могли бы того произвести в действие, не бы
были торгующие своею красотою.