Неточные совпадения
Вы свидетели
были, сколь гнусно избыточество чувственного насыщения, и возгнушалися; свидетели
были страшного волнения
страстей, превысивших брега своего естественного течения, познали гибельные их опустошения и ужаснулися.
И для того преподам вам правила единожития и общежития, дабы по усмирении
страстей не возгнушалися деяний, во оных свершенных, и не познали, что
есть раскаяние.
Трудитеся телом;
страсти ваши не столь сильное
будут иметь волнение; трудитеся сердцем, упражняяся в мягкосердии, чувствительности, соболезновании, щедроте, отпущении, и
страсти ваши направятся ко благому концу.
Но не возмните в восторге рассудка, что можете сокрушить корени
страстей, что нужно
быть совсем бесстрастну.
— И так умеренность во
страсти есть благо; шествие во стезе средою
есть надежно.
Чрезвычайность во
страсти есть гибель; бесстрастие
есть нравственная смерть.
Но буде
страсти ваши опытностию, рассудком и сердцем направлены к концу благому, скинь с них бразды томного благоразумия, не сокращай их полета; мета их
будет всегда величие; на нем едином остановиться они умеют.
Но, если я вас побуждаю не
быть бесстрастными, паче всего потребно в юности вашей умеренность любовныя
страсти.
С благим же предметом любви неумеренность
страсти сея
будет вам неизвестна.
Разуму вашему, едва шествие свое начинающему, сие бы
было непонятно, а сердцу вашему, не испытавшему самолюбивую в обществе
страсть любви, повесть о сем
была бы вам неощутительна, а потому и бесполезна.
Страсть к женщинам в юности его
была к сему побуждением.
Если бы, говорят некоторые, запрещено
было наемное удовлетворение любовныя
страсти, то бы нередко
были чувствуемы сильные в обществе потрясения.
Если, читая их, юноши пристрастятся к крайнему услаждению любовной
страсти, то не могли бы того произвести в действие, не бы
были торгующие своею красотою.
Чему дивиться, что он не уничтожил ценсуры; он
был самодержец, коего любезнейшая
страсть была всесилие.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной
страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Свой слог на важный лад настроя, // Бывало, пламенный творец // Являл нам своего героя // Как совершенства образец. // Он одарял предмет любимый, // Всегда неправедно гонимый, // Душой чувствительной, умом // И привлекательным лицом. // Питая жар чистейшей
страсти, // Всегда восторженный герой // Готов
был жертвовать собой, // И при конце последней части // Всегда наказан
был порок, // Добру достойный
был венок.
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей //
Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных
страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Что
было следствием свиданья? // Увы, не трудно угадать! // Любви безумные страданья // Не перестали волновать // Младой души, печали жадной; // Нет, пуще
страстью безотрадной // Татьяна бедная горит; // Ее постели сон бежит; // Здоровье, жизни цвет и сладость, // Улыбка, девственный покой, // Пропало всё, что звук пустой, // И меркнет милой Тани младость: // Так одевает бури тень // Едва рождающийся день.
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но в чем он истинный
был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что
было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — //
Была наука
страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный // В Молдавии, в глуши степей, // Вдали Италии своей.