Неточные совпадения
—
А вы — шить! Слышите? С места
не вскакивать и работать до моего прихода. Кто-нибудь из старших присмотрит. Памфилова Женя, ты! С тебя взыщется, если опять шум будет.
А я сейчас вернусь. — И скрылась за дверью рабочей комнаты. Вслед за
тем произошло нечто совсем неожиданное для Дуни.
—
А ты побожись. Побожись, что никому
не скажешь. Мы за
то дружиться с тобою будем.
—
А ты
не смей Олю обижать. Она у нас слабенькая,
того и гляди заболеет! — выскакивая вперед, крикнула Дорушка.
Всегда спокойная, ровная, одинаковая со всеми.
А уж такая добрая, что и сказать нельзя… Чуть от кого-нибудь перепадет конфетка ли, пастилка или просто кусок сахару Дорушке, ни на минуту
не задумываясь, разделит его на массу мелких кусочков девочка и раздаст подружкам, кто поближе стоит.
А то и себя забудет, отдаст и свой кусочек.
— Ну, что стала? Торопиться надо! Примемся за уборку.
Не то на рукодельные часы опоздаем. Беда! — с деловитым, озабоченным видом зашептала Дорушка. — Давай-кась ведро скореича. Я полы вымою,
а ты пыль сотри, да, ради господа бога, осторожнее, Дунюшка!
Не приведи господь, разобьем что. Со света сживет Пашка! Ну, начнем, Дуня!
Она вся затряслась от злобы… Затопала ногами и внезапно, прежде, нежели кто мог остановить ее, залилась целым потоком слез, и закрыв лицо руками, кинулась вон из спальни среднеотделенок. За нею бросились бежать Оня, Паша и Дуня, все еще
не перестававшие смеяться.
А за ними летел
тот же оглушительный смех и звучали насмешливые голоса...
Но Дуня
не знала, что ответить. Сказать, что мясо пряталось для Хвостика и Мурки, было нельзя. Разве можно выдать «секрет» отделения? Разве эта белобрысенькая Нан
не скажет о нем баронессе-матери,
а та в свою очередь Екатерине Ивановне, и Хвостик с Муркой будут изгнаны из приютского сада…
— Пропала, говоришь ты? Пропасть
не может…
Не могла пропасть, я тебе повторяю. Кто-нибудь украл… Украл и спрятал. Из зависти к такой прекрасной вещице.
А может быть, и просто оттого, что понравилась! — сердито бросала Павла Артемьевна, хмуря свои и без
того суровые брови.
—
А не думаете ли вы, что она наказана и без
того достаточно? — тихо прозвучал вопрос горбуньи.
— Да полно тебе врать-то, непутевая… — сердится Варвара, — им и без
того боязно,
а ты еще пугаешь, бессовестная!
Не верьте ей, девоньки! Ишь язык-то у нее без костей Мели Емеля — твоя неделя! Нет
того греха, чтоб
не простился господом, батюшкой нашим милосердным. Только проститься надо.
— Простите…
не гневайтесь… Нарошно… Ах, господи… Обидно было… На вас… Ради Христа… простите… Обиделась за
то… что кушать хотелось…
А… кормят мало… и худым… Вот я… со злости, значит, отплатить думала. Ах, ты, господи! Простите! На исповедь… Надо… Варварушка проститься велела…
А я перед вами грешна…
Сколько раз она, Дуня, забывала молиться по вечерам. Кое-как убирала по утрам в горницах приюта. Дорушке частенько завидовала, что
та не сиротка круглая, что у
той мать есть. Оскоромилась намедни шоколадной конфеткой, что Маруся Крымцева дала. Пашку,
то есть Павлу Артемьевну, сколько раз ругала заглазно.
А когда все пошли «артелью» прощения у
той просить, она, Дуня, прыснула со смеха, когда Оня Лихарева тишком Пашку индюшкой назвала. Ну, как тут
не сокрушаться, когда грехов пропасть!..
Сама
не своя стоит точно к смерти приговоренная Дуня. И опять всякие ужасы мерещутся ей.
То отец Модест выезжает на спине
той или другой «грешницы» из-за ширм,
то муки на
том свете мерещутся, раскаленные докрасна сковороды, горячие крючья… Гвозди, уготованные для грешников непрощенных.
А рядом Дорушка как ни в чем
не бывало степенно крестится и кладет земные поклоны.
— Вот неправда! — слегка усмехаясь и мгновенно бледнея от волнения, произнесла всеобщая любимица. — Я
не холодная,
не бесчувственная. Только люблю-то я
тех, кто искренен, кто прост со мною.
А ты что ни слово,
то книжными выражениями сыпешь… И сама, часто
не понимая, мне такие странные и глупые фразы говоришь.
А…
— Что ж это ты, девонька? Чем проштрафилась,
а? — зашептала она у уха апатично, с
тем же усталым видом опустившейся на стул Наташи. — Попроси прощения хорошенько! Прощения, говорю, попроси… Извинись перед Екатериной Ивановной да Павлой Артемьевной. Ведь волосы-то роскошь какая у тебя! Когда они еще отрастут-то! Ведь лишиться таких-то, поди, жалко! Попроси же, девонька, авось и простит Екатерина Ивановна. Ведь она у нас — сама доброта. Ангел,
а не человек!.. Ну-ка…
А между
тем такое ласковое участие с ее стороны много прочнее и скорее проложит ей путь к детским сердцам, поможет запастись детским доверием в трудном деле воспитания сорока девочек и даст ей самой больше спокойствия, пожалуй. Да-да, она была глубоко
не права порою. Строгость никогда
не вредна. Она необходима… Но ее суровость, ее грубость с детьми, разве они имели что-либо общее со строгостью?!
— Я и
не думаю отрекаться, — произнес он спокойным голосом, — действительно, я был на набережной утром с моими школьными товарищами.
А сейчас я здесь в доме моей тетки баронессы Софьи Петровны. Я родной племянник ее покойного мужа и каждый праздник провожу здесь. Будни же в пансионе, с
тех пор как вернулся из-за границы. Там я пробыл несколько лет в музыкальной школе, немудрено, что вы раньше
не встречали меня здесь. Сейчас же кузина Нан выслала меня встретить вас, так как сама она занята гостями.
—
А то нет? Я сама очень одобряю эту штучку. Банан называется! Кушала много раз… —
не без гордости заявила Феничка.
Чтобы иметь удовольствие показать гостям и почетным посетителям груды изящного белья, нарядные шелковые, батистовые блузки, шерстяные юбки на длинных рождественских столах под елкой, для
того чтобы сбывать все эти вещи,
а на вырученную сумму поддерживать благосостояние приюта, воспитанницы должны были работать с утра до полуночи,
не складывая рук.
Сама
того не замечая, девушка ела до
тех пор, пока в кадушке
не уменьшилось довольно значительное количество массы,
а в голове Маши Рыжовой
не появился какой-то странный туман, похожий на дремоту.
— Ты смотри, — уже строго увещевала ее, волнуясь, благоразумная девушка, — ты роль-то
не забудь… Да говори громче… На репетициях едва под нос себе что-то шептала. Ведь пойми, ради господа, Маша, попечители, гости, все будут…
Не осрами, ради самого Христа… За тебя да за мою Дуняшу пуще всего боюсь я… Ну да,
та ежели и сробеет, Антониночка подскажет. Сбоку за кулисой будет она сидеть.
А вот ты уж и
не знаю, право, как справишься, — сокрушалась девушка.
Между
тем в зале за темною занавесью шло обычное торжество. Соединенный хор больших, средних и маленьких под управлением Фимочки, такого же злого и нервного, как и в былые годы,
а теперь еще более взвинченного благодаря побегу своей помощницы по церковному пению регента Сони Кузьменко, которую он никак
не мог кем-либо заменить, пел и «Серую Утицу», и «Был у Христа-Младенца сад», и «Весну-красну», и «Елку-Зеленую», словом, все песни приютского репертуара.
Любочка замечталась тоже. Глядя на свои беленькие, как у барышни, нежные ручки, думала девушка о
том, что ждет ее впереди… Ужели же все
та же трудовая жизнь бедной сельской школьной учительницы,
а в лучшем случае городской? Ужели
не явится прекрасный принц, как в сказке, и
не освободит ее, Любочку, всеми признанную красавицу, из этой тюрьмы труда и беспросветной рабочей доли?
Не освободит,
не возьмет замуж,
не станет лелеять и холить, и заботиться о ней всю жизнь…
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… //
А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце,
а потом // Ревнивым оживим огнем; //
А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Но в них
не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же друг мосье Финмуш, // И
тот же шпиц, и
тот же муж; //
А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, //
А глаз меж
тем с нее
не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.