Неточные совпадения
«Положим, —
думал я, — я маленький, но зачем он тревожит меня? Отчего он
не бьет мух около Володиной постели? вон их сколько! Нет, Володя старше меня; а я меньше всех: оттого он меня
и мучит. Только о том
и думает всю жизнь, — прошептал я, — как бы мне делать неприятности. Он очень хорошо видит, что разбудил
и испугал меня, но выказывает, как будто
не замечает… противный человек!
И халат,
и шапочка,
и кисточка — какие противные!»
Бывало, он меня
не замечает, а я стою у двери
и думаю: «Бедный, бедный старик! Нас много, мы играем, нам весело, а он — один-одинешенек,
и никто-то его
не приласкает. Правду он говорит, что он сирота.
И история его жизни какая ужасная! Я помню, как он рассказывал ее Николаю — ужасно быть в его положении!»
И так жалко станет, что, бывало, подойдешь к нему, возьмешь за руку
и скажешь: «Lieber [Милый (нем.).] Карл Иваныч!» Он любил, когда я ему говорил так; всегда приласкает,
и видно, что растроган.
Бывало, покуда поправляет Карл Иваныч лист с диктовкой, выглянешь в ту сторону, видишь черную головку матушки, чью-нибудь спину
и смутно слышишь оттуда говор
и смех; так сделается досадно, что нельзя там быть,
и думаешь: «Когда же я буду большой, перестану учиться
и всегда буду сидеть
не за диалогами, а с теми, кого я люблю?» Досада перейдет в грусть,
и, бог знает отчего
и о чем, так задумаешься, что
и не слышишь, как Карл Иваныч сердится за ошибки.
«Ежели мы нынче едем, то, верно, классов
не будет; это славно! —
думал я. — Однако жалко Карла Иваныча. Его, верно, отпустят, потому что иначе
не приготовили бы для него конверта… Уж лучше бы век учиться да
не уезжать,
не расставаться с матушкой
и не обижать бедного Карла Иваныча. Он
и так очень несчастлив!»
a тут-то, как назло, так
и хочется болтать по-русски; или за обедом — только что войдешь во вкус какого-нибудь кушанья
и желаешь, чтобы никто
не мешал, уж она непременно: «Mangez donc avec du pain» или «Comment ce que vous tenez votre fourchette?» [«Ешьте же с хлебом», «Как вы держите вилку?» (фр.)] «
И какое ей до нас дело! —
подумаешь.
Она столько раз принималась целовать
и крестить Володю, что — полагая, что она теперь обратится ко мне, — я совался вперед; но она еще
и еще благословляла его
и прижимала к груди. Наконец я обнял ее
и, прильнув к ней, плакал, плакал, ни о чем
не думая, кроме своего горя.
Уже два листа бумаги были испорчены…
не потому, чтобы я
думал что-нибудь переменить в них: стихи мне казались превосходными; но с третьей линейки концы их начинали загибаться кверху все больше
и больше, так что даже издалека видно было, что это написано криво
и никуда
не годится.
— Да, мой друг, — продолжала бабушка после минутного молчания, взяв в руки один из двух платков, чтобы утереть показавшуюся слезу, — я часто
думаю, что он
не может ни ценить, ни понимать ее
и что, несмотря на всю ее доброту, любовь к нему
и старание скрыть свое горе — я очень хорошо знаю это, — она
не может быть с ним счастлива;
и помяните мое слово, если он
не…
Когда я теперь вспоминаю его, я нахожу, что он был очень услужливый, тихий
и добрый мальчик; тогда же он мне казался таким презренным существом, о котором
не стоило ни жалеть, ни даже
думать.
Когда кадриль кончилась, Сонечка сказала мне «merci» с таким милым выражением, как будто я действительно заслужил ее благодарность. Я был в восторге,
не помнил себя от радости
и сам
не мог узнать себя: откуда взялись у меня смелость, уверенность
и даже дерзость? «Нет вещи, которая бы могла меня сконфузить! —
думал я, беззаботно разгуливая по зале, — я готов на все!»
Когда мы проходили по коридору, мимо темного чулана под лестницей, я взглянул на него
и подумал: «Что бы это было за счастие, если бы можно было весь век прожить с ней в этом темном чулане!
и чтобы никто
не знал, что мы там живем».
— Ах, Володя! ты
не можешь себе представить, что со мной делается… вот я сейчас лежал, увернувшись под одеялом,
и так ясно, так ясно видел ее, разговаривал с ней, что это просто удивительно.
И еще знаешь ли что? когда я лежу
и думаю о ней, бог знает отчего делается грустно
и ужасно хочется плакать.
— Ты
не хочешь спать, ты притворялся! — закричал я, заметив по его блестящим глазам, что он нисколько
не думал о сне,
и откинул одеяло.
— Вот дурак! — сказал он, улыбаясь,
и потом, помолчав немного: — Я так совсем
не так, как ты: я
думаю, что, если бы можно было, я сначала хотел бы сидеть с ней рядом
и разговаривать…
Во время службы я прилично плакал, крестился
и кланялся в землю, но
не молился в душе
и был довольно хладнокровен; заботился о том, что новый полуфрачек, который на меня надели, очень жал мне под мышками,
думал о том, как бы
не запачкать слишком панталон на коленях,
и украдкою делал наблюдения над всеми присутствовавшими.
— Ах, мой батюшка, — сказала она, кинув на меня взгляд самого нежного сострадания, —
не то, чтобы ожидать, а я
и теперь подумать-то
не могу.
Я
не думал уже спать; мы молча сидели друг против друга
и плакали.
Я
думал, что она обращается ко мне,
и подошел ближе, но она смотрела
не на меня.
Неточные совпадения
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский
не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — //
И очутился у соседок. // Он
думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; //
Не тут-то было: как
и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать //
И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «
Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах!
не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он
не говорил ни слова, // Чтоб он
не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их
и перечесть». —
«Мой дядя самых честных правил, // Когда
не в шутку занемог, // Он уважать себя заставил //
И лучше выдумать
не мог. // Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука // С больным сидеть
и день
и ночь, //
Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, // Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать
и думать про себя: // Когда же черт возьмет тебя!»
Он был любим… по крайней мере // Так
думал он,
и был счастлив. // Стократ блажен, кто предан вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится в сердечной неге, // Как пьяный путник на ночлеге, // Или, нежней, как мотылек, // В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто всё предвидит, // Чья
не кружится голова, // Кто все движенья, все слова // В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил //
И забываться запретил!