Неточные совпадения
Я
подумал, что если в сию решительную минуту
не переспорю упрямого старика, то уж в последствии времени трудно мне будет освободиться от его опеки,
и, взглянув на него гордо, сказал: «Я твой господин, а ты мой слуга. Деньги мои. Я их проиграл, потому что так мне вздумалось. А тебе советую
не умничать
и делать то, что тебе приказывают».
Раздав сии повеления, Иван Кузмич нас распустил. Я вышел вместе со Швабриным, рассуждая о том, что мы слышали. «Как ты
думаешь, чем это кончится?» — спросил я его. «Бог знает, — отвечал он, — посмотрим. Важного покамест еще ничего
не вижу. Если же…» Тут он задумался
и в рассеянии стал насвистывать французскую арию.
На другой день, возвращаясь от обедни, она увидела Ивана Игнатьича, который вытаскивал из пушки тряпички, камушки, щепки, бабки
и сор всякого рода, запиханный в нее ребятишками. «Что бы значили эти военные приготовления? —
думала комендантша, — уж
не ждут ли нападения от киргизцев? Но неужто Иван Кузмич стал бы от меня таить такие пустяки?» Она кликнула Ивана Игнатьича, с твердым намерением выведать от него тайну, которая мучила ее дамское любопытство.
Новое обстоятельство усилило беспокойство коменданта. Схвачен был башкирец с возмутительными листами. [Возмутительные листы — воззвания, призывающие к бунту, восстанию.] По сему случаю комендант
думал опять собрать своих офицеров
и для того хотел опять удалить Василису Егоровну под благовидным предлогом. Но как Иван Кузмич был человек самый прямодушный
и правдивый, то
и не нашел другого способа, кроме как единожды уже им употребленного.
Думали, что собственное признание преступника необходимо было для его полного обличения, — мысль
не только неосновательная, но даже
и совершенно противная здравому юридическому смыслу: ибо, если отрицание подсудимого
не приемлется в доказательство его невинности, то признание его
и того менее должно быть доказательством его виновности.
— Послушайте, Иван Кузмич! — сказал я коменданту. — Долг наш защищать крепость до последнего нашего издыхания; об этом
и говорить нечего. Но надобно
подумать о безопасности женщин. Отправьте их в Оренбург, если дорога еще свободна, или в отдаленную, более надежную крепость, куда злодеи
не успели бы достигнуть.
Пугачев взглянул на меня быстро. «Так ты
не веришь, — сказал он, — чтоб я был государь Петр Федорович? Ну, добро. А разве нет удачи удалому? Разве в старину Гришка Отрепьев
не царствовал?
Думай про меня что хочешь, а от меня
не отставай. Какое тебе дело до иного-прочего? Кто ни поп, тот батька. Послужи мне верой
и правдою,
и я тебя пожалую
и в фельдмаршалы
и в князья. Как ты
думаешь?».
Видя мое доброе согласие с Пугачевым, он
думал употребить оное в пользу; но мудрое намерение ему
не удалось. Я стал было его бранить за неуместное усердие
и не мог удержаться от смеха. «Смейся, сударь, — отвечал Савельич, — смейся; а как придется нам сызнова заводиться всем хозяйством, так посмотрим, смешно ли будет».
Старичок в глазетовом кафтане поспешно допил третью свою чашку, значительно разбавленную ромом,
и отвечал генералу: «Я
думаю, ваше превосходительство, что
не должно действовать ни наступательно, ни оборонительно».
— Что, ваше благородие? — сказал смеясь Пугачев. — Выручили красную девицу! Как
думаешь,
не послать ли за попом, да
не заставить ли его обвенчать племянницу? Пожалуй, я буду посаженым отцом, Швабрин дружкою; [Дрýжка — распорядитель на свадьбе.] закутим, запьем —
и ворота запрем!
Я бросился на крыльцо. Караульные
не думали меня удерживать,
и я прямо вбежал в комнату, где человек шесть гусарских офицеров играли в банк. [Банк — карточная азартная игра.] Майор метал. Каково было мое изумление, когда, взглянув на него, узнал я Ивана Ивановича Зурина, некогда обыгравшего меня в симбирском трактире!
Но между тем странное чувство отравляло мою радость: мысль о злодее, обрызганном кровию стольких невинных жертв,
и о казни, его ожидающей, тревожила меня поневоле: «Емеля, Емеля! —
думал я с досадою, — зачем
не наткнулся ты на штык или
не подвернулся под картечь? Лучше ничего
не мог бы ты придумать». Что прикажете делать? Мысль о нем неразлучна была во мне с мыслию о пощаде, данной мне им в одну из ужасных минут его жизни,
и об избавлении моей невесты из рук гнусного Швабрина.
Неточные совпадения
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский
не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — //
И очутился у соседок. // Он
думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; //
Не тут-то было: как
и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать //
И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «
Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах!
не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он
не говорил ни слова, // Чтоб он
не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их
и перечесть». —
«Мой дядя самых честных правил, // Когда
не в шутку занемог, // Он уважать себя заставил //
И лучше выдумать
не мог. // Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука // С больным сидеть
и день
и ночь, //
Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, // Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать
и думать про себя: // Когда же черт возьмет тебя!»
Он был любим… по крайней мере // Так
думал он,
и был счастлив. // Стократ блажен, кто предан вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится в сердечной неге, // Как пьяный путник на ночлеге, // Или, нежней, как мотылек, // В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто всё предвидит, // Чья
не кружится голова, // Кто все движенья, все слова // В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил //
И забываться запретил!