Мысль потерять отца своего тягостно терзала его сердце, а положение бедного больного, которое угадывал он из письма своей няни, ужасало его. Он воображал отца, оставленного в глухой деревне, на руках глупой старухи и дворни, угрожаемого каким-то бедствием и угасающего без помощи в мучениях телесных и душевных. Владимир упрекал себя в преступном небрежении. Долго не получал он от отца писем
и не подумал о нем осведомиться, полагая его в разъездах или хозяйственных заботах.
Маша смотрела на него с изумлением и перевела слова его Кирилу Петровичу. Кирила Петрович ничего не отвечал, велел вытащить медведя и снять с него шкуру; потом, обратясь к своим людям, сказал: «Каков молодец! не струсил, ей-богу, не струсил». С той минуты он Дефоржа полюбил
и не думал уж его пробовать.
— Послезавтра! — вскрикнула Маша, — боже мой! Нет, нет, невозможно, этому не быть. Папенька, послушайте, если уже вы решились погубить меня, то я найду защитника, о котором вы
и не думаете, вы увидите, вы ужаснетесь, до чего вы меня довели.
Неточные совпадения
Он был
не в состоянии
думать о своих делах, хозяйственных распоряжениях,
и Егоровна увидела необходимость уведомить обо всем молодого Дубровского, служившего в одном из гвардейских пехотных полков
и находящегося в то время в Петербурге.
Дубровский пошел далее. Два человека приблизились к нему; они его окликали. Дубровский узнал голос Антона
и Гриши. «Зачем вы
не спите?» — спросил он их. «До сна ли нам, — отвечал Антон. — До чего мы дожили, кто бы
подумал…»
Вот
и послала ему две тысячи рублей, хоть Дубровский
не раз приходил мне в голову, да
думаю: город близко, всего семь верст, авось бог пронесет.
«Храпит бестия француз, —
подумал Антон Пафнутьич, — а мне так сон
и в ум нейдет. Того
и гляди воры войдут в открытые двери или влезут в окно, а его, бестию,
и пушками
не добудишься».
Француз вытаращил глаза. Он
не знал, что
и думать.
Било одиннадцать,
и никто
не думал о сне. Наконец Кирила Петрович сказал сердито исправнику...
—
Не губите меня, — повторяла бедная Маша, — за что гоните меня от себя прочь
и отдаете человеку нелюбимому? разве я вам надоела? я хочу остаться с вами по-прежнему. Папенька, вам без меня будет грустно, еще грустнее, когда
подумаете, что я несчастлива, папенька:
не принуждайте меня, я
не хочу идти замуж…
«Тут нет никакого сомнения. Она сохранила сношения с проклятым Дубровским. Но ужели
и в самом деле она звала его на помощь? —
думал Кирила Петрович, расхаживая по комнате
и сердито насвистывая Гром победы. — Может быть, я наконец нашел на его горячие следы,
и он от нас
не увернется. Мы воспользуемся этим случаем. Чу! колокольчик, слава богу, это исправник».
Марья Кириловна ничего
не видала, ничего
не слыхала,
думала об одном, с самого утра она ждала Дубровского, надежда ни на минуту ее
не покидала, но когда священник обратился к ней с обычными вопросами, она содрогнулась
и обмерла, но еще медлила, еще ожидала; священник,
не дождавшись ее ответа, произнес невозвратимые слова.
Неточные совпадения
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский
не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — //
И очутился у соседок. // Он
думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; //
Не тут-то было: как
и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать //
И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «
Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах!
не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он
не говорил ни слова, // Чтоб он
не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их
и перечесть». —
«Мой дядя самых честных правил, // Когда
не в шутку занемог, // Он уважать себя заставил //
И лучше выдумать
не мог. // Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука // С больным сидеть
и день
и ночь, //
Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, // Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать
и думать про себя: // Когда же черт возьмет тебя!»
Он был любим… по крайней мере // Так
думал он,
и был счастлив. // Стократ блажен, кто предан вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится в сердечной неге, // Как пьяный путник на ночлеге, // Или, нежней, как мотылек, // В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто всё предвидит, // Чья
не кружится голова, // Кто все движенья, все слова // В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил //
И забываться запретил!