Неточные совпадения
— Ты, Семенушка, всегда в своем дежурстве наделаешь глупостей. Если ты так несообразителен,
то старайся больше
думать. Принимаешь всех, кто только явится. Сегодня пустил бог знает какого-то господина, совершенно незнакомого.
— Вы несколько пристрастны к нашим журналам, — сказал он, — они и сами, я
думаю, не предполагают в себе
тех достоинств, которые вы в них открыли.
— Да, — продолжал Калинович,
подумав, — он был очень умный человек и с неподдельно страстной натурой, но только в известной колее. В
том, что он писал, он был очень силен, зато уж дальше этого ничего не видел.
— Это, сударыня, авторская тайна, — заметил Петр Михайлыч, — которую мы не смеем вскрывать, покуда не захочет
того сам сочинитель; а бог даст, может быть, настанет и
та пора, когда Яков Васильич придет и сам прочтет нам: тогда мы узнаем, потолкуем и посудим… Однако, — продолжал он, позевнув и обращаясь к брату, — как вы, капитан,
думаете: отправиться на свои зимние квартиры или нет?
Те сглупа подходят,
думая сначала, что им корму дадут, а вместо
того там ладят кого-нибудь из них за хвост поймать; но они вспархивают и улетают, и вслед за ними ударяется бежать бог знает откуда появившийся щенок, доставляя
тем бесконечное удовольствие всем, кто только видит эту сцену.
Такова была почти вся с улицы видимая жизнь маленького городка, куда попал герой мой; но что касается простосердечия, добродушия и дружелюбия, о которых объяснял Петр Михайлыч,
то все это, может быть, когда-нибудь бывало в старину, а нынче всем и каждому, я
думаю, было известно, что окружный начальник каждогодно делает на исправника донос на стеснительные наезды
того на казенные имения.
—
То, что я не говорил вам, но,
думая хоть каким-нибудь путем выбиться, — написал повесть и послал ее в Петербург, в одну редакцию, где она провалялась около года, и теперь получил назад при этом письме. Не хотите ли полюбопытствовать и прочесть? — проговорил Калинович и бросил из кармана на стол письмо, которое Петр Михайлыч взял и стал было читать про себя.
— Так неужели еще мало вас любят? Не грех ли вам, Калинович, это говорить, когда нет минуты, чтоб не
думали о вас; когда все радости, все счастье в
том, чтоб видеть вас, когда хотели бы быть первой красавицей в мире, чтоб нравиться вам, — а все еще вас мало любят! Неблагодарный вы человек после этого!
Нечто вроде этого, кажется,
подумал и въезжавший в это время с кляузного следствия в город толстый становой пристав, старый холостяк и давно известный своей заклятой ненавистью к женскому полу, доходившею до
того, что он бранью встречал и бранью провожал даже молодых солдаток, приходивших в стан являть свои паспорты.
— Я
думаю съездить, — проговорил
тот.
— Как, я
думаю, трудно сочинять — я часто об этом
думаю, — сказала Полина. — Когда, судя по себе, письма иногда не в состоянии написать, а тут надобно сочинить целый роман! В это время, я полагаю, ни о чем другом не надобно
думать, а
то сейчас потеряешь нить мыслей и рассеешься.
«Как этот гордый и великий человек (в последнем она тоже не сомневалась), этот гордый человек так мелочен, что в восторге от приглашения какого-нибудь глупого, напыщенного генеральского дома?» —
думала она и дала себе слово показывать ему невниманье и презренье, что, может быть, и исполнила бы, если б Калинович показал хотя маленькое раскаяние и сознание своей вины; но он, напротив, сам еще больше надулся и в продолжение целого дня не отнесся к Настеньке ни словом, ни взглядом, понятным для нее, и принял
тот холодно-вежливый тон, которого она больше всего боялась и не любила в нем.
Впрочем, Калинович, отзываясь таким образом о Полине у Годневых, был в
то же время с нею чрезвычайно вежлив и внимателен, так что она почти могла
подумать, что он интересуется ею.
Все это Калинович наблюдал с любопытством и удовольствием, как обыкновенно наблюдают и восхищаются сельскою природою солидные городские молодые люди, и в
то же время с каким-то замираньем в сердце воображал, что чрез несколько часов он увидит благоухающую княжну, и так как ничто столь не располагает человека к мечтательности, как езда,
то в голове его начинали мало-помалу образовываться довольно смелые предположения: «Что если б княжна полюбила меня, —
думал он, — и сделалась бы женой моей… я стал бы владетелем и этого фаэтона, и этой четверки… богат… муж красавицы… известный литератор…
— Вас, я
думаю, мало интересуют наши деревенские удовольствия, — начала
та.
«Боже мой! Как эти люди любят меня, и между
тем какой черной неблагодарностью я должен буду заплатить им!» — мучительно
думал он и решительно не имел духа, как прежде предполагал, сказать о своем намерении ехать в Петербург и только, оставшись после обеда вдвоем с Настенькой, обнял ее и долго, долго целовал.
— Да, — отвечал
тот и потом,
подумав, прибавил: — прежде отъезда моего я желал бы поговорить с вами о довольно серьезном деле.
«Может быть, и я поеду когда-нибудь с таким же крестом», —
подумал Калинович, и потом, когда въехали в Москву,
то показалось ему, что попадающиеся народ и извозчики с седоками, все они смотрят на него с некоторым уважением, как на русского литератора.
Между
тем начинало становиться темно. «Погибшее, но милое создание!» —
думал Калинович, глядя на соседку, и в душу его запало не совсем, конечно, бескорыстное, но все-таки доброе желание: тронуть в ней, может быть давно уже замолкнувшие, но все еще чуткие струны, которые, он верил, живут в сердце женщины, где бы она ни была и чем бы ни была.
«Каков скотина! Даже не знает, что я написал!» —
думал он, сходя с лестницы и кусая губы. Двери между
тем опять за ним отворились, и его догонял Дубовский.
«Э, черт возьми! Поеду и я к Амальхен. Надобно же как-нибудь убивать время, а
то с ума сойдешь», —
подумал он и, взяв извозчика, велел себя везти в Гороховую.
Студент, слушавший их внимательно, при этих словах как-то еще мрачней взглянул на них. Занавес между
тем поднялся, и кто не помнит, как выходил обыкновенно Каратыгин [Каратыгин Василий Андреевич (1802—1853) — русский актер-трагик, игра которого отличалась чрезвычайным рационализмом.] на сцену? В «Отелло» в совет сенаторов он влетел уж действительно черным вороном, способным заклевать не только одну голубку, но, я
думаю, целое стадо гусей. В райке и креслах захлопали.
— Даже великолепное звание полководца не дает ему на
то права, — возразил Белавин. — Величие в Отелло могло являться в известные минуты, вследствие известных нравственных настроений, и он уж никак не принадлежал к
тем господам, которые, один раз навсегда создав себе великолепную позу, ходят в ней: с ней обедают, с ней гуляют, с ней, я
думаю, и спят.
«Даже этот мальчишка не знает, что я сочинитель», —
подумал Калинович и уехал из театра. Возвратившись домой и улегшись в постель, он до самого почти рассвета твердил себе мысленно: «Служить, решительно служить», между
тем как приговор Зыкова, что в нем нет художника, продолжал обливать страшным, мучительным ядом его сердце.
— Я
думаю, что скоро, ваше сиятельство, — отвечал
тот с некоторым почтением.
«Господин не из чувствительных!» —
подумал про себя Калинович, между
тем как директор прямо подошел к нему и взглянул вопросительно.
— Меня, ваше превосходительство, более привлекают сюда мои обстоятельства, потому что я занимаюсь несколько литературой, — сказал он,
думая тем поднять себя в глазах директора; но
тот остался равнодушен, и даже как будто бы что-то вроде насмешливой улыбки промелькнуло на губах его.
«Ну,
тот вряд ли разделяет это желание», — опять
подумал про себя Калинович.
«Есть же на свете такие дураки, которые страдают от
того, что богаты и дети генералов», —
подумал про себя Калинович.
— На втором, — отвечал студент с пренебрежением, — и, вероятно, кончу
тем, — продолжал он. — Пускай отец, как говорит, лишает меня благословения и стотысячного наследства; меня это не остановит, если только мне удастся сделать именно из Гамлета
то, что я
думаю.
— Хорошо, — отвечал
тот и
думал про себя: «Что ж это такое, наконец?»
«Вот с этим человеком, кажется, можно было бы потолковать и отвести хоть немного душу», —
подумал он и, не будучи еще уверен, чтоб
тот пришел, решился послать к нему записку, в которой, ссылаясь на болезнь, извинялся, что не был у него лично, и вместе с
тем покорнейше просил его сделать истинно христианское дело — посетить его, больного, одинокого и скучающего.
Зная, например, очень хорошо, что в деятельности их нет ничего плодотворного, живого, потому что она или скользит поверх жизни, или гнет, ломает ее, они, в
то же время, великолепнейшим образом драпируются в свою официальную тогу и кутают под нее свою внутреннюю пустоту,
думая, что никто этого даже и не подозревает.
— Первые дни он только дулся; я и
думала, что
тем кончится: промолчит по обыкновению.
«Господи,
думаю, что ж мне делать?» А на сердце между
тем так накипело, что не жить — не быть, а ехать к тебе.
Проходя мимо огромных домов, в бельэтажах которых при вечернем освещении через зеркальные стекла виднелись цветы, люстры, канделябры, огромные картины в золотых рамах, он невольно приостанавливался и с озлобленной завистью
думал: «Как здесь хорошо, и живут же какие-нибудь болваны-счастливцы!»
То же действие производили на него экипажи, трехтысячные шубы и, наконец, служащий, мундирный Петербург.
— Да, — отвечал
тот, не без досады
думая, что все это ему очень нравилось, особенно сравнительно с
тем мутным супом и засушенной говядиной, которые им готовила трехрублевая кухарка.
То же почувствовал он, выпивая стакан мягкого и душистого рейнвейна, с злобой воображая, что дома, по предписанию врача, для здоровья, ему следовало бы пить такое именно хорошее вино, а между
тем он должен был довольствоваться шестигривенной мадерой.
— Профессорство, по-моему, — начал он, пожимая плечами, —
то же школьное учительство, с
тою разве разницею, что предметы берутся, несколько пошире, и, наконец, что это за народ сами профессора! Они, я
думаю, все из семинаристов. Их в дом порядочный, я
думаю, пустить нельзя. По крайней мере я ни в Петербурге, ни в Москве в кругу нашего знакомства никогда их не встречал.
— Меня, собственно, Михайло Сергеич, не
то убивает, — возразила она, — я знаю, что отец уж пожил… Я буду за него молиться, буду поминать его; но, главное, мне хотелось хоть бы еще раз видеться с ним в этой жизни… точно предчувствие какое было: так я рвалась последнее время ехать к нему; но Якову Васильичу нельзя было… так ничего и не случилось, что
думала и чего желала.
— Он, я тебе откровенно скажу, нравится мне больше, чем кто-нибудь, хоть в
то же время мне кажется, что мое сердце так уж наболело в прежних страданиях, что потеряло всякую способность чувствовать. Кроме
того, — прибавила Полина
подумав, — он человек умный; его можно будет заставить служить.
— Да, вначале, может быть, поплачет и даже полученные деньги от вас, вероятно, швырнет с пренебрежением; но,
подумав, запрет их в шкатулку, и если она точно девушка умная,
то, конечно, поймет, что вы гораздо большую приносите жертву ей, гораздо больше доказываете любви, отторгаясь от нее, чем если б стали всю жизнь разыгрывать перед ней чувствительного и верного любовника — поверьте, что так!..
— Et vous aussi, monsieur [И вас также, сударь (франц.).], — прибавила она, протягивая Калиновичу через стол руку, которую
тот пожимая,
подумал...
Когда, задумавшись и заложив руки назад, он ходил по своей огромной зале,
то во всей его солидной посадке тела, в покрое даже самого фрака, так и чувствовался будущий действительный статский советник, хоть в
то же время добросовестность автора заставляет меня сказать, что все это спокойствие была чисто одна личина: в душе Калинович страдал и беспрестанно
думал о Настеньке!
— Одно, что остается, — начал он медленным тоном, — напиши ты баронессе письмо, расскажи ей всю твою ужасную домашнюю жизнь и объясни, что господин этот заигрался теперь до
того, что из ненависти к тебе начинает мстить твоим родным и что я сделался первой его жертвой… Заступились бы там за меня… Не только что человека, собаки, я
думаю, не следует оставлять в безответственной власти озлобленного и пристрастного тирана. Где ж тут справедливость и правосудие?..
Как светская женщина, говорила она с майором, скромно старалась уклониться от благодарности старика-нищего; встретила, наконец, своих господ, графа и графиню, хлопотала, когда граф упал в воду; но в
то же время каждый, не выключая, я
думаю, вон этого сиволапого мужика, свесившего из райка свою рыжую бороду, — каждый чувствовал, как все это тяжело было ей.
«Умер у нас полковник, — говорил актер, — полковников было у нас много; я
думал, что сделают кого-нибудь из них, и желал
того; но у какой-то прелестницы был двоюродный брат, глупый и надменный повеса, который служил только шесть месяцев, и его сделали моим командиром. Я не стерпел этого и вышел в отставку».
Как бы
то ни было,
думаю, я хочу видеть этого человека — и увидела.