Неточные совпадения
Я, например, очень еще не старый человек и только еще вступаю в солидный, околосорокалетний возраст мужчины; но — увы! — при всех моих тщетных поисках, более уже пятнадцати лет перестал встречать милых уездных барышень, которым некогда посвятил первую
любовь мою,
с которыми, читая «Амалат-Бека» [«Амалат-Бек» — повесть писателя-декабриста А.А.Бестужева (1797—1837), выступавшего в печати под псевдонимом А.Марлинский.], обливался горькими слезами,
с которыми перекидывался фразами из «Евгения Онегина», которым писал в альбом...
Если автору случалось в нынешних барышнях замечать что-то вроде
любви, то тут же открывалось, что чувство это было направлено именно на человека,
с которым могла составиться приличная партия; и чем эта партия была приличнее, то есть выгоднее, тем более страсть увеличивалась.
Знаешь девушку иль нет,
Черноглазу, черноброву?
Ах, где, где, где?
Во Дворянской слободе.
Как та девушка живет,
С кем
любовь свою ведет?
Ах, где, где, где?
Во Дворянской слободе.
Ходит к ней, знать, молодец,
Не боярин, не купец.
Ах, где, где, где?
— И между тем, — продолжал Калинович, опять обращаясь более к Настеньке, — я жил посреди роскоши, в товариществе
с этими глупыми мальчишками, которых окружала
любовь, для удовольствия которых изобретали всевозможные средства… которым на сто рублей в один раз покупали игрушек, и я обязан был смотреть, как они играют этими игрушками, не смея дотронуться ни до одной из них.
— Что талант?.. В вашей семье, — продолжал Калинович, — я нашел и родственный прием, и
любовь, и, наконец, покровительство в самом важном для меня предприятии. Мне долго не расплатиться
с вами!
Он хвалил направление нынешних писателей, направление умное, практическое, в котором, благодаря бога, не стало капли приторной чувствительности двадцатых годов; радовался вечному истреблению од, ходульных драм, которые своей высокопарной ложью в каждом здравомыслящем человеке могли только развивать желчь; радовался, наконец, совершенному изгнанию стихов к ней, к луне, к звездам; похвалил внешнюю блестящую сторону французской литературы и отозвался
с уважением об английской — словом, явился в полном смысле литературным дилетантом и, как можно подозревать, весь рассказ о Сольфини изобрел, желая тем показать молодому литератору свою симпатию к художникам и
любовь к искусствам, а вместе
с тем намекнуть и на свое знакомство
с Пушкиным, великим поэтом и человеком хорошего круга, — Пушкиным, которому, как известно, в дружбу напрашивались после его смерти не только люди совершенно ему незнакомые, но даже печатные враги его, в силу той невинной слабости, что всякому маленькому смертному приятно стать поближе к великому человеку и хоть одним лучом его славы осветить себя.
— Отчего это Полина не вздумает подарить мне на память
любви колечко, которое лежит у ней в шкапу в кабинете; солитер
с крупную горошину; за него решительно можно помнить всю жизнь всякую женщину, хоть бы у ней не было даже ни одного ребра.
— Девушка эта, — продолжал Калинович, — имела несчастье внушить
любовь человеку, вполне, как сама она понимала, достойному, но не стоявшему породой на одной
с ней степени. Она знала, что эта страсть составляет для него всю жизнь, что он чахнет и что достаточно одной ничтожной ласки
с ее стороны, чтобы этот человек ожил…
И поверьте, брак есть могила этого рода
любви: мужа и жену связывает более прочное чувство — дружба, которая, честью моею заверяю, гораздо скорее может возникнуть между людьми, женившимися совершенно холодно, чем между страстными любовниками, потому что они по крайней мере не падают через месяц после свадьбы
с неба на землю…
Он чувствовал, что если Настенька хоть раз перед ним расплачется и разгрустится, то вся решительность его пропадет; но она не плакала:
с инстинктом
любви, понимая, как тяжело было милому человеку расстаться
с ней, она не хотела его мучить еще более и старалась быть спокойною; но только заняться уж ничем не могла и по целым часам сидела, сложив руки и уставя глаза на один предмет.
Остались сзади и присутственные места, на крылечке которых спокойно сидели два сторожа, и направо пошел вал,
с видневшеюся на нем беседкой, где Калинович в первый раз вызвал Настеньку на признание в
любви.
— Да-с, Маркову, именно! — подтвердил Забоков. — Вы вот смеяться изволите, а, может быть, через ее не я один, ничтожный червь, а вся губерния страдает. Правительству давно бы следовало обратить внимание на это обстоятельство.
Любовь сильна: она и не такие умы, как у нашего начальника, ослепляет и уклоняет их от справедливости, в законах предписанной.
Замкнутый и сосредоточенный по натуре своей, он начал нестерпимо желать хоть бы
с кем-нибудь задушевно побеседовать, рассказать про свою
любовь не из пустого, конечно, хвастовства, а
с целью проанализировать себя, свои чувства и передать те нравственные вопросы, которые по преимуществу беспокоили его.
— О боже мой! Но каким же образом можно отделить, особенно в деле
любви, душу от тела? Это как корни
с землей: они ее переплетают, а она их облепляет, и я именно потому не позволяю себе переписки, чтоб не делать девушке еще большего зла.
Из двух зол, мне казалось, я выбирал для тебя лучшее: ни тоска обманутой
любви, ни горесть родных твоих, ни худая огласка, которая, вероятно, теперь идет про тебя, ничего не в состоянии сравниться
с теми мучениями, на которые бы ты была обречена, если б я остался и сделался твоим мужем.
— Я знаю чему! — подхватила Настенька. — И тебя за это, Жак, накажет бог. Ты вот теперь постоянно недоволен жизнью и несчастлив, а после будет
с тобой еще хуже — поверь ты мне!.. За меня тоже бог тебя накажет, потому что, пока я не встречалась
с тобой, я все-таки была на что-нибудь похожа; а тут эти сомнения, насмешки… и что пользы? Как отец же Серафим говорит: «Сердце черствеет, ум не просвещается. Только на краеугольном камне веры, страха и
любви к богу можем мы строить наше душевное здание».
От нечего ли делать или по
любви к подобному занятию, но только он
с полчаса уже играл хлыстом
с красивейшим водолазом, у которого глаза были, ей-богу, умней другого человека и который, как бы потешая господина, то ласково огрызался, тщетно стараясь поймать своей страшной пастью кончик хлыста, то падал на мягкий ковер и грациозно начинал кататься.
В его помыслах, желаниях окончательно стушевался всякий проблеск поэзии, которая прежде все-таки выражалась у него в стремлении к науке, в мечтах о литераторстве, в симпатии к добродушному Петру Михайлычу и, наконец, в
любви к милой, энергичной Настеньке; но теперь все это прошло, и впереди стоял один только каменный, бессердечный город
с единственной своей житейской аксиомой, что деньги для человека — все!
— Положим, — начал он, — что я становлюсь очень низко, понимая
любовь не по-вашему; на это, впрочем, дают мне некоторое право мои лета; но теперь я просто буду говорить
с вами, как говорят между собой честные люди.
— Да, вначале, может быть, поплачет и даже полученные деньги от вас, вероятно, швырнет
с пренебрежением; но, подумав, запрет их в шкатулку, и если она точно девушка умная, то, конечно, поймет, что вы гораздо большую приносите жертву ей, гораздо больше доказываете
любви, отторгаясь от нее, чем если б стали всю жизнь разыгрывать перед ней чувствительного и верного любовника — поверьте, что так!..
По левую сторону помешался некто Каламский, предводитель дворянства, служивший в военной службе только до подпоручика и потому никогда не воображавший, чтоб какой-нибудь генерал обратил на него человеческое внимание, но
с поступлением в предводители, обласканный губернатором, почувствовал к нему какую-то фанатическую
любовь.
В другой раз, видючи, как их молодость втуне пропадает, жалко даже становится, ну, и тоже, по нашему смелому, театральному обращению, прямо говоришь: «Что это, Настасья Петровна, ни
с кем вы себе удовольствия не хотите сделать, хоть бы насчет этой
любви или самых амуров себя развлекли».
Перед ним снова воскресла и впереди мелькала опять молодость
с ее
любовью, наслаждениями и мечтами.
Он очень хорошо понимает, что во мне может снова явиться
любовь к тебе, потому что ты единственный человек, который меня истинно любил и которого бы я должна была любить всю жизнь — он это видит и, чтоб ударить меня в последнее больное место моего сердца, изобрел это проклятое дело, от которого, если бог спасет тебя, — продолжала Полина
с большим одушевлением, — то я разойдусь
с ним и буду жить около тебя, что бы в свете ни говорили…
Тяжело, признаться сказать, было и мне, смиренному рассказчику, довесть до конца эту сцену, и я
с полной радостью и
любовью обращаю умственное око в грядущую перспективу событий, где мелькнет хоть ненадолго для моего героя, в его суровой жизни, такое полное, искреннее и молодое счастье!
Куда стремился Калинович — мы знаем, и, глядя на него, нельзя было не подумать, что богу еще ведомо, чья
любовь стремительней: мальчика ли неопытного, бегущего
с лихорадкой во всем теле,
с пылающим лицом и
с поэтически разбросанными кудрями на тайное свидание, или человека
с солидно выстриженной и поседелой уже головой, который десятки лет прожил без всякой уж
любви в мелких служебных хлопотах и дрязгах, в ненавистных для души поклонах, в угнетении и наказании подчиненных, — человека, который по опыту жизни узнал и оценил всю чарующую прелесть этих тайных свиданий, этого сродства душ, столь осмеянного практическими людьми, которые, однако, платят иногда сотни тысяч, чтоб воскресить хоть фальшивую тень этого сердечного сродства
с какой-нибудь не совсем свежей, немецкого или испанского происхождения, m-lle Миной.
Пора молодости,
любви и каких бы то ни было новых сердечных отношений для него давно уже миновалась, а служебную деятельность, которая была бы теперь свойственна его возрасту и могла бы вызвать его снова на борьбу, эту деятельность он должен был покинуть навсегда и, как подстреленный орел, примкнув к числу недовольных, скромно поселиться вместе
с Настенькой и капитаном в Москве.