Неточные совпадения
— А ты мне этого, командирша, не
смей и говорить, — слышишь ли? Тебе меня не учить! — прикрикивал
на нее Петр Михайлыч, и Палагея Евграфовна больше не говорила, но все-таки продолжала принимать жалованье с неудовольствием.
— Люди небогатые: не
на что было гувернанток нанимать! — еще раз рискует
заметить муж.
— Какой мудрец-философ выискался, дурак набитый!
Смеет еще рассуждать, — говорит исправница. — Мужичкам тоже не
на что нанимать гувернанок, а все-таки они мужички.
Если автору случалось в нынешних барышнях
замечать что-то вроде любви, то тут же открывалось, что чувство это было направлено именно
на человека, с которым могла составиться приличная партия; и чем эта партия была приличнее, то есть выгоднее, тем более страсть увеличивалась.
Экономка принялась хлопотать до невероятности и купленную материю меняла раз семь: то
заметит на газе дырочку более обыкновенной, то маленькое пятнышко
на атласе.
Все эти капризы и странности Петр Михайлыч, все еще видевший в дочери полуребенка, объяснял расстройством нервов и твердо был уверен, что
на следующее же лето все пройдет от купанья, а вместе с тем неимоверно восхищался,
замечая, что Настенька с каждым днем обогащается сведениями, или, как он выражался, расширяет свой умственный кругозор.
— Это, верно,
на место этого старичка… —
заметила Полина.
— Это, сударыня, авторская тайна, —
заметил Петр Михайлыч, — которую мы не
смеем вскрывать, покуда не захочет того сам сочинитель; а бог даст, может быть, настанет и та пора, когда Яков Васильич придет и сам прочтет нам: тогда мы узнаем, потолкуем и посудим… Однако, — продолжал он, позевнув и обращаясь к брату, — как вы, капитан, думаете: отправиться
на свои зимние квартиры или нет?
— Если так, то, конечно… в наше время, когда восстает сын
на отца, брат
на брата, дщери
на матерей, проявление в вас сыновней преданности можно назвать искрой небесной!.. О господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй! Не
смею, сударь, отказывать вам. Пожалуйте! — проговорил он и повел Калиновича в контору.
— И между тем, — продолжал Калинович, опять обращаясь более к Настеньке, — я жил посреди роскоши, в товариществе с этими глупыми мальчишками, которых окружала любовь, для удовольствия которых изобретали всевозможные средства… которым
на сто рублей в один раз покупали игрушек, и я обязан был смотреть, как они играют этими игрушками, не
смея дотронуться ни до одной из них.
Хотя поток времени унес далеко счастливые дни моей юности, когда имел я счастие быть вашим однокашником, и фортуна поставила вас, достойно возвыся,
на слишком высокую, сравнительно со мной, ступень мирских почестей, но, питая полную уверенность в неизменность вашу во всех благородных чувствованиях и зная вашу полезную, доказанную многими опытами любовь к успехам русской литературы, беру
на себя смелость представить
на ваш образованный суд сочинение в повествовательном роде одного молодого человека, воспитанника Московского университета и моего преемника по службе, который желал бы
поместить свой труд в одном из петербургских периодических изданий.
Взяв рукопись, Петр Михайлыч первоначально перекрестился и, проговорив: «С богом, любезная, иди к невским берегам», — начал запаковывать ее с таким старанием, как бы отправлял какое-нибудь собственное сочинение, за которое ему предстояло получить по крайней мере миллион или бессмертие. В то время, как он занят был этим делом, капитан
заметил, что Калинович наклонился к Настеньке и сказал ей что-то
на ухо.
— Нет, вы не только
заметили, — возразил Калинович, взглянув
на капитана исподлобья, — а вы
на мою легкую шутку отвечали дерзостью. Постараюсь не ставить себя в другой раз в такое неприятное положение.
— Ваше высокородие, окажите милосердие, —
молил он, переползая
на коленях к городничему.
— «Давно мы не приступали к нашему фельетону с таким удовольствием, как делаем это в настоящем случае, и удовольствие это, признаемся, в нас возбуждено не переводными стихотворениями с венгерского, в которых, между прочим, попадаются рифмы вроде «фимиам с вам»; не повестью госпожи Д…, которая хотя и принадлежит легкому дамскому перу, но отличается такою тяжеловесностью, что мы еще не встречали ни одного человека, у которого достало бы силы дочитать ее до конца; наконец, не учеными изысканиями г. Сладкопевцова «О римских когортах», от которых чувствовать удовольствие и оценить их по достоинству предоставляем специалистам; нас же, напротив, неприятно поразили в них опечатки, попадающиеся
на каждой странице и дающие нам право обвинить автора за небрежность в издании своих сочинений (в незнании грамматики мы не
смеем его подозревать, хотя имеем
на то некоторое право)…»
Петр Михайлыч
заметил это и, показывая
на него глазами, шепнул Настеньке...
— Я уж не говорю о капитане. Он ненавидит меня давно, и за что — не знаю; но даже отец твой… он скрывает, но я постоянно
замечаю в лице его неудовольствие, особенно когда я остаюсь с тобой вдвоем, и, наконец, эта Палагея Евграфовна — и та
на меня хмурится.
— Послушайте, Калинович! — начала она. — Если вы со мной станете так говорить… (голос ее дрожал,
на глазах навернулись слезы). Вы не
смеете со мной так говорить, — продолжала она, — я вам пожертвовала всем… не шутите моей любовью, Калинович! Если вы со мной будете этакие штучки делать, я не перенесу этого, — говорю вам, я умру, злой человек!
Калинович отвечал тоже по-французски, что он слышал о болезни генеральши и потому не
смел беспокоить. Князь и Полина переглянулись: им обоим понравилась ловко составленная молодым смотрителем французская фраза. Старуха продолжала хлопать глазами, переводя их без всякого выражения с дочери
на князя, с князя
на Калиновича.
И я вот, по моей кочующей жизни в России и за границей, много был знаком с разного рода писателями и художниками, начиная с какого-нибудь провинциального актера до Гете, которому имел честь представляться в качестве русского путешественника, и, признаюсь, в каждом из них
замечал что-то особенное, не похожее
на нас, грешных, ну, и, кроме того, не говоря об уме (дурака писателя и артиста я не могу даже себе представить), но, кроме ума, у большей части из них прекрасное и благородное сердце.
Я ему
замечаю, что подобная нетерпеливость, особенно в отношении такой дамы, неуместна, а он мне
на это очень наивно отвечает обыкновенной своей поговоркой: «Я, съешь меня собака, художник, а не маляр; она дура: я не могу с нее рисовать…» Как хотите, так и судите.
— Что ж особенного? Был и беседовал, — отвечал Калинович коротко, но,
заметив, что Настенька, почти не ответившая
на его поклон, сидит надувшись, стал, в досаду ей, хвалить князя и заключил тем, что он очень рад знакомству с ним, потому что это решительно отрадный человек в провинции.
Ему казалось, что князь все это
замечает, что княгиня кротко смотрит
на Настеньку из сожаления к ней, а княжна этому именно и улыбается ангельски.
Князь, впрочем, скоро переменил разговор и
заметил Полине, что ей, как хозяйке, следует отплатить любезному автору за его прекрасное чтение и сыграть что-нибудь
на фортепьяно.
После этого чайного завтрака все стали расходиться. М-r ле Гран ушел с своим воспитанником упражняться в гимнастике; княгиня велела перенести свое кресло
на террасу, причем князь
заметил ей, что не ветрено ли там, но княгиня сказала, что ничего — не ветрено. Нетльбет перешла тоже
на террасу, молча села и, с строгим выражением в лице, принялась вышивать бродери. После того князь предложил Калиновичу, если он не устал, пройтись в поле. Тот изъявил, конечно, согласие.
Но герой мой, объявивший княжне, что не боится, говорил неправду: он в жизнь свою не езжал верхом и в настоящую минуту, взглянув
на лоснящуюся шерсть своего коня,
на его скрученную мундштуком шею и
заметив на удилах у него пену, обмер от страха.
На прочих лиц, сидевших в гостиной, он не обратил никакого внимания и только,
заметив княжну, мотнул ей головой и проговорил...
Худощавый лакей генеральши стоял, прислонясь к стене, и с самым грустным выражением в лице глядел
на толпу, между тем как молоденький предводительский лакей курил окурок сигары, отворачиваясь каждый раз выпущать дым в угол, из опасения, чтоб не
заметили господа.
В продолжение всего этого разговора с них не спускала глаз не танцевавшая и сидевшая невдалеке Полина. Еще
на террасе она
заметила взгляды Калиновича
на княжну; но теперь, еще более убедившись в своем подозрении, перешла незаметно в гостиную, села около князя и, когда тот к ней обернулся, шепнула ему что-то
на ухо.
Результатом предыдущего разговора было то, что князь, несмотря
на все свое старание, никак не мог сохранить с Калиновичем по-прежнему ласковое и любезное обращение; какая-то холодность и полувнимательная важность начала проглядывать в каждом его слове. Тот сейчас же это
заметил и
на другой день за чаем просил проводить его.
В тот самый день, как пришел к нему капитан, он целое утро занимался приготовлением себе для стола картофельной муки, которой
намолов собственной рукой около четверика, пообедал плотно щами с забелкой и, съев при этом фунтов пять черного хлеба, заснул
на своем худеньком диванишке, облаченный в узенький ситцевый халат, из-под которого выставлялись его громадные выростковые сапоги и виднелась волосатая грудь, покрытая, как у Исава, густым волосом.
— Во-вторых, ступайте к нему
на квартиру и скажите ему прямо: «Так,
мол, и так, в городе вот что говорят…» Это уж я вам говорю… верно… своими ушами слышал: там беременна, говорят, была… ребенка там подкинула, что ли…
— Значит, что ж, — продолжал Лебедев, ударив по столу кулаком, — значит, прикрывай грех; а не то,
мол, по-нашему, по-военному,
на барьер вытяну!.. Струсит, ей-богу, струсит!
Два дня уже тащился
на сдаточных знакомый нам тарантас по тракту к Москве. Калинович почти не подымал головы от подушки. Купец тоже больше молчал и с каким-то упорством смотрел вдаль; но что его там занимало — богу известно. В Серповихе, станций за несколько от Москвы, у них ямщиком очутилась баба, в мужицких только рукавицах и шапке, чтоб не очень уж признавали и забижали
на дороге. Купец
заметил было ей...
— Сейчас, хозяин, сейчас! Не торопись больно:
смелешь, так опять приедешь, — успокаивал его староста, и сейчас это началось с того, что старуха-баба притащила в охапке хомут и узду, потом мальчишка лет пятнадцати привел за челку мышиного цвета лошаденку: оказалось, что она должна была быть коренная. Надев
на нее узду и хомут, он начал, упершись коленками в клещи и побагровев до ушей, натягивать супонь, но оборвался и полетел навзничь.
Заметив пристальные взоры
на себя своего соседа, дама в свою очередь сначала улыбнулась, а потом начала то потуплять глаза, то смотреть в окно.
— После этого все турчанки красавицы, если
на вас похожи, —
заметил Калинович.
— Да, это громко, я пугаюсь, — отвечала она и потом, положив пальчик
на край стакана, из которого пенилось вино, сказала: — Ну, ну, будет!.. Не
смей больше ходить.
По всем практическим соображениям, он почти наверное рассчитывал, что тот примет его с полным вниманием и уважением, а потому, прищурившись, прочитал надпись
на дверях редакторской квартиры и
смело дернул за звонок.
Взяв два билета рядом, они вошли в залу. Ближайшим их соседом оказался молоденький студент с славными, густыми волосами, закинутыми назад, и вообще очень красивый собой, но с таким глубокомысленным и мрачным выражением
на все смотревший, что невольно заставлял себя
заметить.
Одним утром, не зная, что с собой делать, он лежал в своем нумере, опершись грудью
на окно, и с каким-то тупым и бессмысленным любопытством глядел
на улицу,
на которой происходили обыкновенные сцены: дворник противоположного дома, в ситцевой рубахе и в вязаной фуфайке, лениво
мел мостовую; из квартиры с красными занавесками, в нижнем этаже, выскочила, с кофейником в руках, растрепанная девка и пробежала в ближайший трактир за водой; прошли потом похороны с факельщиками, с попами впереди и с каретами назади, в которых мелькали черные чепцы и белые плерезы.
— Да, это может быть мило; но только, пожалуйста, немного; а то
на серебряную лавку будет походить, —
заметила баронесса.
Тот же катер доставил их
на пароход. Ночью море, освещенное луной, было еще лучше; но герой мой теперь не
заметил этого.
Если б я, например,
на фортепьяно захотела играть, я уверена, что он ничего бы не сказал, потому что это принято и потому что княжны его играют; но за то только, что я
смела пожелать играть
на театре, он две недели говорит мне колкости и даже в эту ужасную для меня минуту не забыл укорить!
Конечно, ей, как всякой девушке, хотелось выйти замуж, и, конечно, привязанность к князю, о которой она упоминала, была так в ней слаба, что она, особенно в последнее время,
заметив его корыстные виды, начала даже опасаться его; наконец, Калинович в самом деле ей нравился, как человек умный и даже наружностью несколько похожий
на нее: такой же худой, бледный и белокурый; но в этом только и заключались, по крайней мере
на первых порах, все причины, заставившие ее сделать столь важный шаг в жизни.
Ты, гражданский воин, мужественно перенесший столько устремленных
на тебя ударов и стяжавший такую известность, что когда некто ругнул тебя в обществе, то один из твоих клиентов
заметил, что каким же образом он говорит это, когда тебя лично не знает?
Жму, наконец, с полным участием руку тебе, мой благодушный юноша, несчастная жертва своей грозной богини-матери, приславшей тебя сюда искать руки и сердца блестящей фрейлины, тогда как сердце твое рвется в маленькую квартирку
на Пески, где живет она, сокровище твоей жизни, хотя ты не
смеешь и подумать украсить когда-нибудь ее скромное имя своим благородным гербом.
Наконец, последняя и самая серьезная битва губернатора была с бывшим вице-губернатором, который вначале был очень удобен, как человек совершенно бессловесный, бездарный и выведенный в люди потому только, что женился
на побочной внуке какого-то вельможи, но тут вдруг, точно белены объевшись, начал, ни много ни мало, теснить откуп, крича и похваляясь везде, что он уничтожит губернатора с его целовальниками, так что некоторые слабые умы поколебались и почти готовы были верить ему, а несколько человек неблагонамеренных протестантов как-то уж очень
смело и весело подняли голову — но ненадолго.
Если б губернатор был менее увлечен разговором и взглянул бы в это время повнимательнее
на лицо своего помощника, то
заметил бы у него не совсем лестную для себя улыбку.
Попадавшиеся навстречу чиновники и купечество, делавшие почти фрунт, не могли не
заметить этого; а жена одного из чиновников особых поручений, очень молоденькая еще дама, ехавшая
на пролетках, нарочно велела кучеру ехать шагом и долго, прищурившись, смотрела вслед двум властителям.