Неточные совпадения
— Да… ну, это
что же!.. Я, собственно, схлопотал
и сохранил себе эту форму больше для апломба. Весу она, знаете, как-то больше дает между разным этим мужичьем: подрядчиками… купцами!.. Россия-матушка еще страна варварская: боится
и уважает палку
и светленький позументик!
Взгляд ее черных глаз был умен, но в то
же время того,
что дается образованием
и вращением мысли в более высших сферах человеческих знаний
и человеческих чувствований, в нем не было.
— Богаты уж очень Таганка
и Якиманка! Все, разумеется,
и желают себе того
же, — заметила Домна Осиповна, — в
чем, впрочем,
и винить никого нельзя: жизнь сделалась так дорога…
— А! — сказала она
и потом присовокупила тихо нежным голосом: —
Что же, по той все причине,
что Травиата напоминает вам меня?
— Но я еще любила его — пойми ты это! — возразила она ему. — Даже потом, гораздо после, когда я, наконец, от его беспутства уехала в деревню
и когда мне написали,
что он в нашу квартиру, в мою даже спальню, перевез свою госпожу. «
Что же это такое, думаю: дом принадлежит мне, комната моя; значит, это мало,
что неуважение ко мне, но профанация моей собственности».
Конечно, ничего, как
и оказалось потом: через неделю
же после того я стала слышать,
что он всюду с этой госпожой ездит в коляске,
что она является то в одном дорогом платье, то в другом… один молодой человек семь шляпок мне у ней насчитал, так
что в этом даже отношении я не могла соперничать с ней, потому
что муж мне все говорил,
что у него денег нет,
и какие-то гроши выдавал мне на туалет; наконец, терпение мое истощилось… я говорю ему,
что так нельзя,
что пусть оставит меня совершенно; но он
и тут было: «Зачем, для
чего это?» Однако я такой ему сделала ад из жизни,
что он не выдержал
и сам уехал от меня.
— Я вот часто думаю, — продолжала она, —
что неужели
же я должна была после такой ужасной семейной жизни умереть для всего
и не позволить себе полюбить другого…
— Да, — продолжал Бегушев, все более
и более разгорячаясь, — я эту песню начал петь после Лондонской еще выставки, когда все чудеса искусств
и изобретений свезли
и стали их показывать за шиллинг… Я тут
же сказал: «Умерли
и поэзия,
и мысль,
и искусство»… Ищите всего этого теперь на кладбищах, а живые люди будут только торговать тем,
что наследовали от предков.
— Смеяться, конечно, можно всему, — продолжал он, — но я приведу тебе примеры: в той
же Англии существуют уже смешанные суды, на которых разрешаются все споры между работниками
и хозяевами,
и я убежден,
что с течением времени они совершенно мирным путем столкуются
и сторгуются между собой.
— По обыкновению, никого нет! Эй,
что же вы
и где вы? — заревел Бегушев на весь дом.
—
Что же!.. — возразил ему Янсутский, пожимая плечами
и некоторым тоном философа. — Таково свойство людей…
— Да, но паи могут быть проданы!.. Я говорю это не лично про вас, но бывают случаи,
что люди, знающие хорошо подкладку дела, сейчас
же продают свои паи
и продают очень выгодно, а люди, не ведающие того, покупают их
и потом плачутся, — проговорил насмешливо Тюменев.
Грохов сделал над собою усилие, чтобы вспомнить, кто такая это была г-жа Олухова,
что за дело у ней,
и — странное явление: один только вчерашний вечер
и ночь были закрыты для Григория Мартыныча непроницаемой завесой, но все прошедшее было совершенно ясно в его уме, так
что он, встав, сейчас
же нашел в шкафу бумаги с заголовком: «Дело г. г. Олуховых»
и положил их на стол, отпер потом свою конторку
и, вынув из нее толстый пакет с надписью: «Деньги г-жи Олуховой», положил
и этот пакет на стол; затем поправил несколько перед зеркалом прическу свою
и, пожевав, чтоб не так сильно пахнуть водкой, жженого кофе, нарочно для того в кармане носимого, опустился на свой деревянный стул
и, обратясь к письмоводителю, разрешил ему принять приехавшую госпожу.
— Это, я думаю, все от ваших усиленных занятий, — проговорила, по-прежнему с состраданием, Домна Осиповна. — Но
что же, однако, муж мой выдал вам какой-нибудь документ? — поспешила она прибавить, потому
что очень хорошо видела
и понимала, как Грохову трудно было с ней вести объяснение,
и даже почему именно было трудно.
— Да, как
же, обманешь кого-нибудь этими побасенками: нынешние судьи не слепо судят
и прямо говорят,
что они буквы закона держатся только в делах уголовных, а в гражданских, — так как надо
же в чью-либо пользу решить, — допускают толкования
и, конечно, в вашем деле в вашу пользу не растолковали бы, потому
что вы еще заранее более
чем обеспечены были от вашего мужа…
— Еще! — отвечала Домна Осиповна с той
же веселой улыбкой; эти пятьдесят тысяч она скопила, когда еще жила с мужем
и распоряжалась всем его хозяйством, о
чем сей последний, конечно, не ведал.
— Вот еще
что выдумали: «Credit mobilier»! — воскликнул насмешливо Янсутский. — Предприятие, черт знает когда существовавшее,
и где
же? В Париже! При содействии императора, —
и то лопнувшее — хорош пример! Я просто сгорел от стыда, когда Тюменев стал расписывать Бегушеву это наше дурацкое дело!
Петр Евстигнеевич Янсутский в день именин своих, часов еще в десять утра, приехал в один из очень дорогих отелей
и объявил там,
что он человекам восьми желает дать обед; потом, заказав самый обед, выбрал для него лучшее отделение отеля
и распорядился, чтобы тут сейчас
же начали накрывать на стол.
— Точно так-с! — ответил Хмурин. — Кирпичу я ему поручил для меня купить, тысяч на сто, а он тут
и сплутовал сильно; я этого не стерпел, соскочил с пролеток, да с плетью за ним… «Ну, думаю, пропал совсем!..» А выходит,
что на другой день он сам
же пришел ко мне: добрый, значит, этакой уж человек,
и до сей поры мы приятели!..
— Почему
же?.. Может быть потому,
что сердце ваше
и без того полно этой любовью?
Но на первых
же порах своей служебной деятельности Бегушев получил разочарование: прежде всего ему стало понятно,
что он не родился для этих смотров
и парадов, которых было очень много
и на которых очень строго спрашивалось; потом это постоянное выдвиганье вперед
и быстрые повышения разных господ Ремешкиных затрогивали
и оскорбляли самолюбие Бегушева…
Бегушев с лихорадочным волнением был свидетелем парижской революции 48-го года; но он был слишком умен
и наблюдателен, чтобы тут
же не заметить,
что она наполовину состояла не из истинных революционеров, а из статистов революции.
Наскучавшись
и назлившись в Европе, Бегушев пробовал несколько раз возвращаться в Россию; проживал месяца по два, по три, по полугоду в Петербурге, блестящим образом говорил в салонах
и Английском клубе, а затем снова уезжал за границу, потому
что и на родине у него никакого настоящего, существенного дела не было; не на службу
же государственную было поступать ему в пятьдесят лет
и в чине поручика в отставке!..
Что касается до предложения некоторых друзей его идти по выборам
и сделать из себя представителя земских сил, Бегушев только ядовито улыбался
и отвечал: «Стар я-с
и мало знаю мою страну!» В сущности
же он твердо был убежден,
что и сделать тут ничего нельзя, потому
что на ложку дела всегда бывает целая бочка болтовни
и хвастовства!
При таком пессимистическом взгляде на все в Бегушеве не иссякла, однако, жажда какой-то поэзии,
и поэзии не в книгах только
и образцах искусства, а в самой жизни: ему мерещилось,
что он встретит еще женщину, которая полюбит его искренне
и глубоко,
и что он ей ответит тем
же.
— Потому-с, — почти крикнул Бегушев, —
что так могут одеваться только первобытные женщины… дикие, из лесов вышедшие… Вон, смотрите, ваша
же подруга Мерова — она, по всему видно, лучше в этом отношении вас воспитана!.. Посмотрите, как она скромно, умно
и прилично была одета!
Домна Осиповка вспыхнула при этом. Бегушев не подозревал, какое глубокое оскорбление нанес он ей этими словами: Домна Осиповна, как мы знаем, постоянно спорила
и почти пикировалась с Меровой касательно туалета
и, считая ее дурочкой, твердо была уверена,
что та решительно не умеет одеваться, а тут вдруг
что же она слышала, какое мнение от любимого ею человека?
— Как
же мне не говорить, — продолжала Домна Осиповна. — За то,
что я как-то не по вкусу твоему оделась, ты делаешь мне такие сцены
и говоришь оскорбления.
— Прилично! — воскликнул Бегушев
и захохотал саркастическим смехом. — Прилично очень!.. Когда этот мерзавец за каждым куском, который глотал его гость, лез почти в рот к нему
и спрашивал: «Хорошо?.. Хорошо?..» Наконец, он врал непроходимо: с какой наглостью
и дерзостью выдумал какую-то мадеру мальвуази, существовавшую при осаде Гибралтара,
и вино из садов герцога Бургундского!
Чем же он нас после того считает? Пешками, болванами, которые из-за того,
что их покормят, будут выслушивать всякую галиматью!
Самый простой, здравый смысл
и даже некоторое чувство великодушия говорили Домне Осиповне,
что на таких условиях она должна была сойтись с мужем, — во-первых, затем, чтобы не лишить его, все-таки близкого ей человека, пяти миллионов (а
что дед, если они не послушаются его, действительно исполнит свою угрозу, — в этом она не сомневалась); а потом — зачем
же и самой ей терять пятьсот тысяч?
«Ну
что же, если
и бросит, — говорил в Домне Осиповне ум.
«Лучше всего, — сказала себе мысленно Домна Осиповна, — в отношении подобных людей действовать так,
что сначала сделать окончательно,
что им неприятно, а потом
и сказать: они побесятся, поволнуются, покричат, но
и успокоятся
же когда-нибудь», — тем более,
что Домна Осиповна будет ему говорить
и может даже ясно доказать,
что она живет с мужем только для виду.
Воспользовавшись тем,
что у нее начали перекрашивать в девичьей пол, она написала Бегушеву такое письмо: «Мой дорогой друг, позволь мне переехать к тебе на несколько дней; у меня выкрашена девичья,
и я умираю от масляного запаху!» На это она получила от Бегушева восторженный ответ: «Приезжайте, сокровище мое,
и оживите, как светозарное светило, мою келью!»
И вечером в тот
же день Домна Осиповна была уже в доме Бегушева.
— А говорю вообще про дворянство; я
же — слава богу! — вон у меня явилась способность писать проекты; я их более шести написал, один из них уже
и утвержден, так
что я недели через две пятьдесят тысяч за него получу; но комизм или, правильнее сказать, драматизм заключается в том,
что через месяц я буду иметь капитал, которого, вероятно, хватит на всю остальную мою жизнь, но теперь сижу совершенно без денег,
и взять их неоткуда: у дочери какой был маленький капиталец, перебрал весь; к этим
же разным торгашам я обращаться не хочу, потому
что люблю их держать в почтительном отдалении от себя, чтобы они мне были обязаны, а не я им!
— Не принимал-с! — повторил Прокофий. — Он спрашивает: «Дома ли вы-с?» Я говорю: «Дома!»
и хотел сказать,
что вы не принимаете, а он
и пошел сам!.. Не за волосы
же мне его хватать
и останавливать!
В этой
же комнате, прислонясь головой к косяку дверей, идущих в спальню Бегушева, стоял
и Прокофий, с которым решительно случилась невероятная перемена: с самой болезни Бегушева он сделался ему вдруг очень услужлив, не спал почти все ночи
и все прислушивался,
что делается в спальне больного; на жену свою он беспрестанно кричал: «Ну ты, копытами-то своими завозилась!»
и сам все ходил на цыпочках.
— Совершенно одно
и то
же;
и как вы не понимаете,
что все,
что поглощается нами в течение времени, в течение этого
же времени
и растрачивается! Я убежден,
что ваше остроумное исчисление пришло только сию минуту вам в голову, так
что вы не успели хорошенько обдумать, как оно неосновательно…
— Настолько
же, как
и других людей, хоть убежден,
что докторская профессия есть самая лживая из всех человеческих профессий!
Если бы Перехватов видел Бегушева в другой, более бедной, обстановке, то, может быть, наконец обиделся бы при таком вопросе; тут
же опять успокоил себя тем,
что на слова людей болеющих
и раздражительных не стоит обращать внимания.
— О нет, не верю, — продолжала Домна Осиповна в том
же шутливом тоне; а потом, когда она ехала от Бегушева в его карете домой, то опять довольно странная мысль промелькнула в ее голове: «
Что, неужели
же Бегушев, если он будет делать духовную, то обойдет ее
и не завещает ей хоть этой, например, кареты с лошадьми!» Но мысль эту Домна Осиповна постаралась отогнать от себя.
— Итог подводится — стареюсь!.. — отвечал сначала уклончиво Бегушев; но потом вскоре
же перешел к тому,
что последнее время по преимуществу занимало
и мучило его. — Ничего не может быть отвратительнее жизни стареющихся людей, подобных мне! — начал он.
— Я такой
же стареющийся человек
и такой
же холостяк, как
и ты, однако не чувствую этого, — возразил ему Тюменев, полагая,
что Бегушев намекал на свою холостую, бездетную жизнь.
— Всем: ты всю жизнь служил,
и служил трудолюбиво, теперь ты занимаешь весьма важный пост; в массе дел, переделанных тобою, конечно, есть много пустяков, пожалуй, даже вредного; но есть
и полезное… А
что же я творил всю жизнь? — Ничего!!.
— Ну да, как
же!.. Какие великие истины я изрекал!..
И хорош расчет: надеяться,
что другие запишут!.. Нет!.. Попробуй-ка сам написать на бумаге,
что за час только перед тем с величайшим успехом болтал,
и увидишь,
что половина мыслей твоих или пошлость, или бессмыслица; сверх того,
и языком говорил неправильным
и пустозвонным!
— Я всегда это думал!.. Одно чиновничество, которого в Петербурге так много
и которое, конечно, составляет самое образованное сословие в России. Литература петербургская, — худа ли, хороша ли она, — но довольно уже распространенная
и разнообразная, — все это дает ему перевес. А здесь
что?.. Хорошего маленькие кусочки только, остальное
же все — Замоскворечье наголо,
что в переводе значит: малосольная белужина, принявшая на время форму людей.
—
Что же, я этим женщинам какое добро
и пользу сделал?
О своих
же отношениях к Бегушеву она хоть
и сказала тому,
что будто бы прямо объявила мужу,
что любит его, но в сущности Домна Осиповна только намекнула,
что в настоящее время она, может быть, в состоянии будет полюбить одного человека; словом, отношениям этим старалась придать в глазах Олухова характер нерешенности еще…
— Конечно, надолго!.. Я сегодня
же и извещу всех этих господ,
что они могут к тебе приехать?
— Решительно ничего. На практике устал! — поспешил он ей ответить
и потом, как бы не утерпев, вслед
же за тем продолжал: — Москва — это удивительная сплетница: поутру я навещал одного моего больного биржевика, который с ужасом мне рассказал,
что на бирже распространилась паника, может быть, совершенно ложная, а он между тем на волос от удара… Вот
и лечи этих биржевиков!..
«Идеал не высоконький!» — сказал сам себе Бегушев
и в то
же время решил в своих мыслях,
что у Домны Осиповны ни на копейку не было фантазии
и что она, по теории Бенеке [Бенеке Фридрих Эдуард (1798–1854) — немецкий философ.], могла идти только до той черты, до которой способен достигать ум, а
что за этой линией было, — для нее ничего не существовало.