Неточные совпадения
Нет никакого сомнения, что Янсутский и m-me Меровою, и ее каретою с жеребцами, и своим экипажем, и даже возгласом: «В Яхт-клуб!» хотел произвесть некоторый эффект в глазах Бегушева. Он, может
быть, ожидал даже возбудить в нем некоторое
чувство зависти, но тот на все эти блага не обратил никакого внимания и совершенно спокойно сел в свою, тоже очень хорошую карету.
— Очень! — отвечала Домна Осиповна. — И это
чувство во мне, право, до какой-то глупости доходило, так что когда я совершенно ясно видела его холодность, все-таки никак не могла удержаться и раз ему говорю: «Мишель, я молода еще… — Мне всего тогда
было двадцать три года… — Я хочу любить и
быть любимой! Кто ж мне заменит тебя?..» — «А любой, говорит, кадет, если хочешь…»
— В этом случае, я думаю, нечего и сдерживать себя
было: в вас говорило простое и законное
чувство, — заметил Бегушев.
— Но только, как я тебе говорила, я пока так остерегаюсь; а потом, когда разные дрязги у меня кончатся, я вовсе не намерена скрывать моих
чувств к вам; напротив: я
буду гордиться твоею любовью.
— Без лести можно сказать, — продолжал тот с
чувством, — не этакого бы человека любви
была достойна эта женщина… Когда я ей сказал, что, может
быть,
будете и вы, она говорит: «Ах, я очень рада! Скажите Александру Ивановичу, чтобы он непременно приехал».
— Для тебя, chere amie, каждое слово твоего Петра Евстигнеича… Oh, diable [О, черт… (франц.).]… от одного отчества его язык переломишь!.. Тебе он, по твоим
чувствам к нему, представляется богом каким-то, изрекающим одни непреложные истины, но другие, может
быть, понимают его иначе!
— Интересно знать, кто этот счастливец, поселивший в вас это
чувство? — спросил Тюменев, хотя очень хорошо знал, кто этот
был счастливец.
Первым основанием для
чувства Домны Осиповны к Бегушеву
было некоторое чехвальство: он ей показался великосветским господином, имеющим большой успех между женщинами, которого она как бы отнимала у всех.
Самый простой, здравый смысл и даже некоторое
чувство великодушия говорили Домне Осиповне, что на таких условиях она должна
была сойтись с мужем, — во-первых, затем, чтобы не лишить его, все-таки близкого ей человека, пяти миллионов (а что дед, если они не послушаются его, действительно исполнит свою угрозу, — в этом она не сомневалась); а потом — зачем же и самой ей терять пятьсот тысяч?
— Главное, — снова продолжала она, — что я мужу всем обязана: он взял меня из грязи, из ничтожества; все, что я имею теперь, он сделал;
чувство благодарности, которое даже животные имеют, заставляет меня не лишать его пяти миллионов наследства, тем более, что у него своего теперь ничего нет, кроме как на руках женщина, которую он любит…
Будь я мужчина, я бы возненавидела такую женщину, которая бы на моем месте так жестоко отнеслась к человеку, когда-то близкому к ней.
Тюменев
был человек, по наружности, по крайней мере, чрезвычайно сухой и черствый — «прямолинейный», как называл его обыкновенно Бегушев, — и единственным нежным
чувством сего государственного сановника до последнего времени можно
было считать его дружбу к Бегушеву, который мог ему говорить всякие оскорбления и причинять беспокойства; видаться и беседовать с Бегушевым
было наслаждением для Тюменева, и он, несмотря на свое большое самолюбие, прямо высказывал, что считает его решительно умнее себя.
Из такого мнения Домны Осиповны Бегушев заключил, что настоящего религиозного
чувства в ней совсем не
было и что она, не отдавая себе отчета, признавала религию только с формальной и утилитарной стороны, а это, по его мнению,
было хуже даже, чем безверие нигилистов: те, по крайней мере, веруют в самый принцип безверия.
Бегушев слушал приятеля молча: он очень хорошо понимал, что в Тюменеве не столько
было огорчено
чувство любви, сколько уязвлено самолюбие.
Брата своего Аделаида Ивановна находила полнейшим совершенством по уму, по благородству
чувств и по наружности… О, наружность его
была неотразима!.. По этому поводу она многое видела и слышала.
— Подите вы с вашими еврейками! Особенно они хороши у нас в Виленской, Ковенской губернии: один вид их так — брр!.. (Этим сотрясением губ своих Янсутский хотел выразить
чувство омерзения.) У нашей же русачки глаза с поволокою, ресницы длинные! — говорил он, опять-таки взглядывая на Домну Осиповну, у которой в самом деле
были ресницы длинные, глаза с поволокой. — Румянец… — натуральный, вероятно, он предполагал сказать, но остановился.
—
Был!.. Он все время около Домны Осиповны юлил, она почти без
чувств была!..
— Интересуют по
чувству жалости, — отвечал Янсутский, пожимая плечами. — Вообразите, сколько несчастных маленьких кредиторов
будут обобраны в конкурсе, если он только учредится…
Чтобы успокоить Мерову, Бегушев сознался, что в самом деле глупо
было с его стороны войти к ней в комнату, когда
была там Домна Осиповна, но что сделано
было это чисто по необдуманности, а не по какому-нибудь
чувству. «Не мальчишка же я…» — заключил он.
Чувства милосердия и сострадания к слабым у Прокофия совершенно не
было!
Неточные совпадения
Нет: рано
чувства в нем остыли; // Ему наскучил света шум; // Красавицы не долго
были // Предмет его привычных дум; // Измены утомить успели; // Друзья и дружба надоели, // Затем, что не всегда же мог // Beef-steaks и страсбургский пирог // Шампанской обливать бутылкой // И сыпать острые слова, // Когда болела голова; // И хоть он
был повеса пылкой, // Но разлюбил он наконец // И брань, и саблю, и свинец.
И я, в закон себе вменяя // Страстей единый произвол, // С толпою
чувства разделяя, // Я музу резвую привел // На шум пиров и буйных споров, // Грозы полуночных дозоров; // И к ним в безумные пиры // Она несла свои дары // И как вакханочка резвилась, // За чашей
пела для гостей, // И молодежь минувших дней // За нею буйно волочилась, // А я гордился меж друзей // Подругой ветреной моей.
«Зачем вечор так рано скрылись?» — //
Был первый Оленькин вопрос. // Все
чувства в Ленском помутились, // И молча он повесил нос. // Исчезла ревность и досада // Пред этой ясностию взгляда, // Пред этой нежной простотой, // Пред этой резвою душой!.. // Он смотрит в сладком умиленье; // Он видит: он еще любим; // Уж он, раскаяньем томим, // Готов просить у ней прощенье, // Трепещет, не находит слов, // Он счастлив, он почти здоров…
Он мог бы
чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен
был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно,
быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
В пустыне, где один Евгений // Мог оценить его дары, // Господ соседственных селений // Ему не нравились пиры; // Бежал он их беседы шумной, // Их разговор благоразумный // О сенокосе, о вине, // О псарне, о своей родне, // Конечно, не блистал ни
чувством, // Ни поэтическим огнем, // Ни остротою, ни умом, // Ни общежития искусством; // Но разговор их милых жен // Гораздо меньше
был умен.