Неточные совпадения
— Какой
я нынче, ваше сиятельство, игрок, особенно в пикет! Со службой совсем разучился! — отвечал правитель дел, сухопарый, или, точнее
сказать, какой-то даже оглоданный петербургский чиновник, с расчесанными бакенбардами, с старательно вычищенными ногтями, в нескольких фуфайках и сверх их в щегольском белье.
(Прим. автора.).], и
я, пожалуй,
скажу: да, христианином; но каким?
— В чем же они состоят?
Скажите!..
Я знаю, что вы наблюдали за
мной!.. — произнесла не без некоторого кокетства Людмила.
— А
скажите, что вот это такое? — заговорила она с ним ласковым голосом. —
Я иногда, когда смотрюсь в зеркало, вдруг точно не узнаю себя и спрашиваю: кто же это там, —
я или не
я? И так
мне сделается страшно, что
я убегу от зеркала и целый день уж больше не загляну в него.
— Валерьян Николаич, поедемте со
мной,
я вас довезу, —
сказала она, услыхав, что дядя отказал ему в том.
— Что это за книжища?.. Очень она
меня интересует! —
сказал он, пододвигая к себе книгу и хорошо зная, какая это книга.
«Если не он сам сознательно, то душа его, верно, печалится обо
мне», — подумал Марфин и ждал, не
скажет ли ему еще чего-нибудь Антип Ильич, и тот действительно
сказал...
— Однако зачем же вы вчера на бале были так любезны с ней?.. И
я, Валерьян,
скажу тебе прямо…
я всю ночь проплакала… всю.
— Ну, вот
я и подошла! —
сказала она, действительно подходя и став раболепно перед своим повелителем.
— Ах, это вы! — начала с уважением Людмила и затем несвязно присовокупила: — Кланяйтесь, пожалуйста, Егору Егорычу, попросите у него извинения за
меня и
скажите, что мамаши теперь дома нет и что она будет ему отвечать!
— Ответ-с такой… — И Антип Ильич несколько затруднялся, как ему, с его обычною точностью, передать ответ, который он не совсем понял. — Барышня
мне сами
сказали, что они извиняются, а что маменьки ихней дома нет.
— И не были ли вы там ранены?..
Я припоминаю это по своей службе в штабе! — продолжал сенатор, желая тем, конечно,
сказать любезность гостю.
— Очень не скоро!.. Сначала
я был совершенно хром, и уж потом, когда мы гнали назад Наполеона и
я следовал в арьергарде за армией,
мне в Германии
сказали, что для того, чтобы воротить себе ногу, необходимо снова ее сломать…
Я согласился на это…
Мне ее врачи сломали, и
я опять стал с прямой ногой.
— Во многом! — ответил сначала неопределенно сенатор. — Михайло Сергеич,
я слышу, в зале набралось много просителей; потрудитесь к ним выйти, примите от них прошения и рассмотрите их там! —
сказал он правителю дел, который немедля же встал и вышел из кабинета.
— Не
сказал!.. Все это, конечно, вздор, и тут одно важно, что хотя Марфина в Петербурге и разумеют все почти за сумасшедшего, но у него есть связи при дворе… Ему племянницей, кажется, приходится одна фрейлина там… поет очень хорошо русские песни…
Я слыхал и видал ее — недурна! — объяснил сенатор а затем пустился посвящать своего наперсника в разные тонкие комбинации о том, что такая-то часто бывает у таких-то, а эти, такие, у такого-то, который имеет влияние на такого-то.
— Он был у
меня!.. — доложил правитель дел, хотя собственно он должен был бы
сказать, что городничий представлялся к нему, как стали это делать, чрез две же недели после начала ревизии, почти все вызываемые для служебных объяснений чиновники, являясь к правителю дел даже ранее, чем к сенатору, причем, как говорили злые языки, выпадала немалая доля благостыни в руки Звездкина.
— Tout de suite, mon cher!.. Dites a madame que je suis a elle dans un instant!.. [Сейчас, мой милый!..
Скажите мадам, что через минуту
я в ее распоряжении! (франц.).] — воскликнул радостно сенатор и с несвойственною старикам поспешностью побежал в гардеробную изменить несколько свой туалет.
— Сейчас
я был у сенатора и убедился, что он старая остзейская лиса и больше ничего! —
сказал он.
— Но позвольте, по крайней мере,
мне послать
сказать Катрин, что вы здесь, а то она
мне будет выговаривать, что
я не оповестил ее об вас.
— Но как же вы
мне еще вчера
сказали, что не будете играть? — проговорила она Ченцову.
— А не хотите ли вы сыграть со
мной в долг? —
сказал он, видимо, сжигаемый неудержимою страстью к игре.
— Хорошо,
скажи только фельдшеру, чтобы он заблаговременно приготовил
мне инструменты, — проговорил доктор.
— После
скажу!.. Завтра потолкуем об этом; а то
я растеряю нить моих мыслей.
Насколько
я врач искусный, не мое дело судить; но
скажу, не смиренствуя лукаво, что
я врач милосердный и болеющий о своих больных; а любовь и боленье о ближнем, Вы сами неоднократно преподавали, подсказывают многое человеку.
Из всей этой сцены читатель, конечно, убедился, что между обоими супругами существовали полное согласив и любовь, но
я должен
сказать еще несколько слов и об их прошедшем, которое было не без поэзии.
Votre devouee». [«Дорогой друг! Прошу вас прийти ко
мне в семь часов;
я чувствую себя настолько несчастной, что не могу вам
сказать ничего больше. Итак,
я вас жду. Преданная вам». (франц.).]
— Вы, надеюсь, танцуете со
мной? —
сказала она.
— Ужасно больна! —
сказала Людмила. —
Я не знаю, что такое со
мною: у
меня головокружение…
я ничего есть не могу…
—
Я приехал к вашему преосвященству за советом! —
сказал он несколько подобострастным тоном.
— То-то-с, нынче, кажется, это невозможно, — проговорил губернский предводитель, —
я вот даже слышал, что у этого именно хлыста Ермолаева в доме бывали радения, на которые собиралось народу человек по сту; но чтобы происходили там подобные зверства — никто не рассказывает, хотя, конечно, и то надобно
сказать, что ворота и ставни в его большущем доме, когда к нему набирался народ, запирались, и что там творилось, никто из православных не мог знать.
— А
мне так удалось случайно быть свидетелем их радения, —
сказал он.
—
Скажи ты
мне, друг любезный, повернее!.. Что, в Кузьмищеве Егор Егорыч, или нет? — спросил он.
—
Я, впрочем, посмотрю ее! —
сказал Сверстов.
Здесь
мне кажется возможным
сказать несколько слов об этой комнате; она была хоть и довольно большая, но совершенно не походила на масонскую спальню Крапчика; единственными украшениями этой комнаты служили: прекрасный портрет английского поэта Эдуарда Юнга [Юнг Эдуард (1683—1765) — английский поэт, автор известной поэмы «Жалобы или Ночные думы» («Ночи»).], написанный с него в его молодости и представлявший мистического поэта с длинными волосами, со склоненною несколько набок печальною головою, с простертыми на колена руками, персты коих были вложены один между другого.
— Дурно тут поступила не девица, а
я!.. — возразил Марфин. —
Я должен был знать, — продолжал он с ударением на каждом слове, — что брак
мне не приличествует ни по моим летам, ни по моим склонностям, и в слабое оправдание могу
сказать лишь то, что
меня не чувственные потребности влекли к браку, а более высшие:
я хотел иметь жену-масонку.
—
Я не за себя боюсь, а за других; да никто и не пойдет,
я думаю, —
сказал Егор Егорыч.
— Каст тут не существует никаких!.. — отвергнул Марфин. — Всякий может быть сим избранным, и великий архитектор мира устроил только так, что ина слава солнцу, ина луне, ина звездам, да и звезда от звезды различествует.
Я, конечно, по гордости моей,
сказал, что буду аскетом, но вряд ли достигну того: лествица для
меня на этом пути еще нескончаемая…
— Вот он скорей
меня удостоится сделаться аскетом, —
сказал, указав на него глазами, Егор Егорыч, и распечатывая неторопливо письмо Крапчика.
— Фаддеевна! —
сказал ей Егор Егорыч. — Позови ко
мне Антипа Ильича.
—
Я думала, что не один черт, а и вы это знаете, — проговорила Катрин, явно желая
сказать отцу дерзость.
— К чему такое восклицание твое?.. Ченцов сам
мне поставил поручителем за себя дядю! —
сказал Крапчик, все еще старавшийся сдерживать себя.
— Если ты будешь сметь так говорить со
мной,
я прокляну тебя! — зашипел он, крепко прижав свой могучий кулак к столу. —
Я не горничная твоя, а отец тебе, и ты имеешь дерзость
сказать мне в глаза, что
я шулер, обыгрывающий наверняка своих партнеров!
— Любопытно бы было видеть эту инструкцию, —
сказал насмешливо Крапчик, — но, кроме того, слух слуху рознь. Это уж
я говорю не как помещик, а как губернский предводитель дворянства: назначать неосмотрительно дознания по этого рода делам значит прямо вызывать крестьян на бунт против помещиков, а это
я не думаю, чтобы было приятно государю.
— Не знаю-с, что известно графу, но
я на днях уезжаю в Петербург и буду там говорить откровенно о положении нашей губернии и дворянства, —
сказал сей последний в заключение и затем, гордо подняв голову, вышел из залы.
—
Я, право, не знаю! —
сказала она. — Согласится ли на это Муза.
— Какая же?.. Говорите! — начал уж приставать Марфин. —
Мне вы должны
сказать и не можете утаивать от
меня, —
я единственный защитник и заступник за этих девушек.
— Извольте,
я вам
скажу, хотя за достоверность этих слухов нисколько не ручаюсь, — за что купил, за то и продаю.
— Но если от
меня скрывали, то Людмила матери бы
сказала!
— Да,
я ничего такого и не повторяю,
я хочу
сказать только, что нынче дети не очень бывают откровенны с родителями и не утешение, не радость наша, а скорей горе! — намекнул Крапчик и на свое собственное незавидное положение.
— Удивительно, неописанно хорошо!.. — подхватила Миропа Дмитриевна. — И
я вот теперь припоминаю, что вы совершенно справедливо
сказали, что тут какой-нибудь роман, потому что у дочери, тоже как и у матери, лицо очень печальное, точно она всю ночь плакала.