Неточные совпадения
— Стало быть, мне
правду говорили,
что он пленился этой госпожой? — спросил Марфин губернского предводителя.
— А
правда ли,
что он дочь свою выдает за Марфина? — спросил заседатель.
— Скажите,
правда ли,
что у madame Рыжовой очень расстроены дела по имению? — спросила она, кажется, не без умысла.
— Отче Антипий! — отнесся он к нему. —
Правда ли,
что вы каждый день вечером ходите в собор молиться тихвинской божией матери?
— И
правда ли,
что вы ей так молитесь: «Матушка!.. Матушка!.. Богородица!.. Богородица!..» — подтрунивал Ченцов.
— И
что будто бы однажды пьяный сторож, который за печкой лежал, крикнул вам: «
Что ты, старый хрыч, тут бормочешь?», а вы, не расслышав и думая,
что это богородица с вами заговорила, откликнулись ей: «А-сь, мать-пресвятая богородица, а-сь?..»
Правда?
Всю эту тираду Егор Егорыч произнес, поматывая головой и с такою, видимо, верою в
правду им говоримого,
что это смутило даже несколько Ченцова.
Егор Егорыч мечтал устроить душу Людмилы по строгим правилам масонской морали,
чего, казалось ему, он и достигнул в некоторой степени; но, говоря по
правде, им ничего тут, ни на йоту не было достигнуто.
— Не всегда, не говорите этого, не всегда! — возразил сенатор, все более и более принимая величавую позу. — Допуская, наконец,
что во всех этих рассказах, как во всякой сплетне, есть малая доля
правды, то и тогда раскапывать и раскрывать, как вот сами вы говорите, такую грязь тяжело и, главное, трудно… По нашим законам человек, дающий взятку, так же отвечает, как и берущий.
— Я везу к кузине Рыжовой одну из дочерей ее, которая очень скучает об ней! — проговорил Егор Егорыч, потупляясь от сознания в душе,
что он не полную
правду говорит в этом случае.
— Я никак не вру, потому
что с того и начал,
что не утверждаю,
правда это или нет! — возразил тот спокойно. — И потом, как же мне прикажете поступать? Сами вы требуете, чтобы я передал вам то,
что слышал, и когда я исполнил ваше желание, — вы на меня же кидаетесь!
Егор Егорыч ничего не мог разобрать: Людмила, Москва, любовь Людмилы к Ченцову, Орел, Кавказ — все это перемешалось в его уме, и прежде всего ему представился вопрос,
правда или нет то,
что говорил ему Крапчик, и он хоть кричал на того и сердился, но в то же время в глубине души его шевелилось,
что это не совсем невозможно, ибо Егору Егорычу самому пришло в голову нечто подобное, когда он услыхал от Антипа Ильича об отъезде Рыжовых и племянника из губернского города; но все-таки, как истый оптимист, будучи более склонен воображать людей в лучшем свете,
чем они были на самом деле, Егор Егорыч поспешил отклонить от себя эту злую мысль и почти вслух пробормотал: «Конечно, неправда, и доказательство тому,
что, если бы существовало что-нибудь между Ченцовым и Людмилой, он не ускакал бы на Кавказ, а оставался бы около нее».
Но последнее время записка эта исчезла по той причине,
что вышесказанные три комнаты наняла приехавшая в Москву с дочерью адмиральша, видимо, выбиравшая уединенный переулок для своего местопребывания и желавшая непременно нанять квартиру у одинокой женщины и пожилой, за каковую она и приняла владетельницу дома; но Миропа Дмитриевна Зудченко вовсе не считала себя пожилою дамою и всем своим знакомым доказывала,
что у женщины никогда не надобно спрашивать, сколько ей лет, а должно смотреть, какою она кажется на вид; на вид же Миропа Дмитриевна, по ее мнению, казалась никак не старее тридцати пяти лет, потому
что если у нее и появлялись седые волосы, то она немедля их выщипывала; три — четыре выпавшие зуба были заменены вставленными; цвет ее лица постоянно освежался разными притираньями; при этом Миропа Дмитриевна была стройна; глаза имела хоть и небольшие, но черненькие и светящиеся, нос тонкий; рот,
правда, довольно широкий, провалистый, но не без приятности; словом, всей своей физиономией она напоминала несколько мышь, способную всюду пробежать и все вынюхать,
что подтверждалось даже прозвищем, которым называли Миропу Дмитриевну соседние лавочники: дама обделистая.
— Сам приехал, без разрешения даже моего! — отвечал за своего камердинера Егор Егорыч. — Говорит,
что мне тяжело и трудно без него жить, да и
правда, пожалуй, совершенная
правда.
Под влиянием своего безумного увлечения Людмила могла проступиться, но продолжать свое падение было выше сил ее, тем более,
что тут уж являлся вопрос о детях, которые, по словам Юлии Матвеевны, как незаконные, должны были все погибнуть, а между тем Людмила не переставала любить Ченцова и верила,
что он тоже безумствует об ней; одно ее поражало,
что Ченцов не только
что не появлялся к ним более, но даже не пытался прислать письмо, хотя, говоря
правду, от него приходило несколько писем, которые Юлия Матвеевна, не желая ими ни Людмилу, ни себя беспокоить, перехватывала и, не читав, рвала их.
— Они объясняли это,
что меня проклял не Фотий, а митрополит Серафим […митрополит Серафим (в миру Стефан Васильевич Глаголевский, 1763—1843) — видный церковный деятель, боровшийся с мистическими течениями в русской религиозной мысли.], который немедля же прислал благословение Фотию на это проклятие, говоря,
что изменить того,
что сделано, невозможно, и
что из этого даже может произойти добро, ибо ежели царь, ради
правды, не хочет любимца своего низвергнуть, то теперь, ради стыда, как проклятого, он должен будет удалить.
Егор Егорыч морщился и вместе с тем догадался,
что Петр Григорьич не сам измыслил рассказываемое и даже не с ветру нахватал все это, потому
что в словах его слышалась если не внутренняя, то, по крайней мере, фактическая
правда.
— И она мне принесла невероятное известие, — продолжал князь, разводя руками, — хотя
правда,
что Сергей Степаныч мне еще раньше передавал городской слух,
что у Василия Михайлыча идут большие неудовольствия с его младшей дочерью, и
что она даже жаловалась на него; но сегодня вот эта старшая его дочь, которую он очень любит, с воплем и плачем объявила мне,
что отец ее услан в монастырь близ Казани, а Екатерина Филипповна — в Кашин, в монастырь; также сослан и некто Пилецкий [Пилецкий — Мартин Степанович Пилецкий-Урбанович (1780—1859), мистик, последователь Е.Ф.
— Я не знала,
что вам только пьяному так это казалось и кажется!.. — проговорила с ударением и с заметным неудовольствием Катрин, совершенно искренно: читавшая любовь, со всеми ее подробностями, за высочайшую поэзию, и затем она с гневным уже взором присовокупила: — Значит, про тебя
правду говорили,
что ты совершенно испорченный человек!
Может быть, это и
правда! — предчувствую я,
что скажут мне мысленно мои читательницы.
Сколь понимаю я, не по человеческим каким-либо соображениям, а по божьему внушению он так обеспокоился, когда я ему рассказал,
что господин Ченцов разошелся с женой, и твердо убежден,
что Егор Егорыч по живому предчувствию уже предугадывал,
что из того может проистечь, и пусть то же предчувствие скажет ему и ныне, в силу какой
правды совершилось и самое столь печальное для всех событие.
— Значит, — рассчитала gnadige Frau, — я десять лет спустя после вас была в Геттингене и провела там целое лето!.. Не
правда ли,
что прелестный городок?
—
Что я буду иметь партию, и партию лучших людей в губернии, это
правда!.. — начал было губернский предводитель.
— Все это, не спорю,
правда, — начала она, — но ты забываешь,
что мне, после моего первого несчастного брака, страшно даже подумать выйти когда-нибудь опять замуж.
— Нет, — возразила Катрин, — нельзя выходить так, без оглядки, как мы выходим в первый раз, и я теперь тебе скажу всю
правду: когда я еще девушкою до безумия влюбилась в Ченцова, то однажды за ужином прямо намекнула ему,
что люблю его, и он мне намекнул,
что он это видит, но
что он боится меня, а я ему тогда сказала,
что я не боюсь его…
— Вот видишь, как я угадал твое желание! — произнес опять-таки с своей горькой улыбкой Лябьев, хотя,
правду говоря, он пригласил Углакова вовсе не для удовольствия того, но дабы на первых порах спрятаться, так сказать, за него от откровенных объяснений с женой касательно не дома проведенной ночи; хотя Муза при такого рода объяснениях всегда была очень кротка, но эта-то покорность жены еще более терзала Лябьева,
чем терзал бы его гнев ее.
— Конечно, это
правда! — стал соглашаться Феодосий Гаврилыч. — Но, по городским рассказам, Индобского не то
что ударил один Лябьев, а его били и другие…
Когда все сии свидетели поставлены были на должные им места, в камеру вошел заштатный священник и отобрал от свидетелей клятвенное обещание, внушительно прочитав им слова,
что они ни ради дружбы, ни свойства, ни ради каких-либо выгод не будут утаивать и покажут сущую о всем
правду.
— Князь тут ни в
чем не виноват, поверьте мне! — стал его убеждать Углаков. — Он человек благороднейшего сердца, но доверчив, это —
правда; я потом говорил об этом же деле с управляющим его канцелярией, который родственник моей жене, и спрашивал его, откуда проистекает такая милость князя к Тулузову и за
что? Тот объяснил,
что князь главным образом полюбил Тулузова за ловкую хлебную операцию; а потом у него есть заступник за Тулузова, один из любимцев князя.
—
Что за вздор? — воскликнул тот с некоторой даже запальчивостью. — Дай бог, чтобы в России побольше было таких доносчиков! Я сам тысячекратно являлся таким изветчиком и никогда не смущался тем, помня,
что, делая и говоря
правду, греха бояться нечего.
— Все,
что зависит от меня, я сделаю и имею некоторую надежду на успех, — ответила на это Миропа Дмитриевна и повела с первого же дня незаметную, но вместе с тем ни на минуту не прерываемую атаку на мужа, начав ее с того,
что велела приготовить к обеду гораздо более вкусные блюда,
чем прежде: борщ малороссийский, вареники, сосиски под капустой; мало того, подала даже будто бы где-то и случайно отысканную бутылку наливки, хотя, говоря
правду, такой наливки у Миропы Дмитриевны стояло в подвале бутылок до пятидесяти.
— Спроси ее,
правда ли,
что она с мужем своим затевает устроить здесь на всю зиму собрание?.. Если это справедливо, то скажи, чтобы они меня также записали.
— Да, это
правда! — подтвердила, спохватившись Сусанна Николаевна и тоже заметив,
что Егор Егорыч был сильно утомлен.
— Monsieur Зверев, — сказала она, — вы дружны с Марфиными, с которыми я тоже была прежде знакома и даже родня Егору Егорычу по первому моему мужу, — скажите, где они теперь, и
правда ли,
что уехали за границу?
— Ни имени, ни фамилии которого, вы извините меня, я не знаю! — произнес Аггей Никитич явно презрительным тоном и затем продолжал: — К сожалению, нам сказали,
что он уехал, а потому мы просим вас подтвердить,
правда ли это?
— Ну, я не знаю,
что тут считать
правдой или неправдой, но я бы того человека вышвырнул в окно, будь даже это женщина!
— Возможно, говорят; поди сейчас же к прислуге Аггея Никитича! Мне теперь, значит, и появиться к нему нельзя, потому
что я могу встретиться с мужем. Поди узнай,
правда ли это!
— Да, это
правда, — не отвергнула Миропа Дмитриевна, — но прежде всего мне желательно вам сказать,
что я хоть и женщина, но привыкла делать эти дела аккуратно и осмотрительно, а потому даю деньги под крепостные заемные письма, проценты обыкновенно беру вперед и, в случае неуплаты в срок капитала, немедленно подаю ко взысканию, и тут уж мой должник меня не упросит никакими отговорками и извинениями!
— Это
правда,
что у нее немножко кружилась от него голова, — согласилась Муза Николаевна, но разве можно это назвать любовью?
—
Правда ли,
что тело Марфина привезли из-за границы в Москву? — спросил обер-полицеймейстера хорошо нам по своим похождениям известный камер-юнкер, а ныне уже даже камергер.
— Да, — отвечала Муза Николаевна, хотя, говоря
правду, она очень мало поняла, а потому поспешила перевести разговор на сестру. — Но как же и в
чем Сусанна проводит время?
— Неужели же то,
что я как-то прежде подозревал,
правда? — проговорил он.