Неточные совпадения
— Не ропщите!.. Всякая
хорошая женщина прежде
всего не должна быть дурной дочерью! — проговорил он своей скороговоркой.
Сусанна пересела к ней на постель и, взяв сестру за руки, начала их гладить. Средству этому научил ее Егор Егорыч, как-то давно еще рассказывавший при ней, что когда кто впадает в великое горе, то
всего лучше, если его руки возьмут чьи-нибудь другие дружеские руки и начнут их согревать. Рекомендуемый им способ удался Сусанне. Людмила заметно успокоилась и сказала сестре...
Но вот однажды, часу в седьмом теплого и ясного июньского вечера (в тот год
все лето стояло очень
хорошее), над Москвой раздавался благовест ко всенощной.
— Я
всего лучше передам Дашкову, что это я от вас слышал, — сказал Михаил Михайлыч, — он вас, конечно, знает?
— Пусть она молится, одна ли в храмах, или при служении церковном, — это
все равно, и пусть выберет себе духовника
хорошего.
Все это, конечно, может нас обмануть, но все-таки пусть
лучше светильники наши заранее будут зажжены, чтобы идти навстречу жениху…
В одно утро, когда дождь ливмя лил и когда бы
хороший хозяин собаки на двор не выгнал, Антип Ильич, сидевший в своей комнатке рядом с передней и бывший
весь погружен в чтение «Сионского вестника» [«Сионский вестник» — журнал, издававшийся русским мистиком А.Ф.Лабзиным в 1806 и 1817—1818 годах.], услыхал вдруг колокольцы, которые
все ближе и ближе раздавались, и наконец ясно было, что кто-то подъехал к парадному крыльцу.
— Теперь, моя прелесть, довольно поздно, — сказала в ответ на это gnadige Frau, — а об этом придется много говорить; кроме того, мне трудно будет объяснить
все на словах; но
лучше вот что… завтрашний день вы поутру приходите в мою комнату, и я вам покажу такой ковер, который я собственными руками вышила по канве.
— История чисто кадетская, из которой, по-моему, Пилецкий вышел умно и благородно:
все эти избалованные барчонки вызвали его в конференц-залу и предложили ему: или удалиться, или видеть, как они потребуют собственного своего удаления; тогда Пилецкий, вместо того, чтобы наказать их, как бы это сделал другой, объявил им: «Ну, господа, оставайтесь
лучше вы в лицее, а я уйду, как непригодный вам», — и в ту же ночь выехал из лицея навсегда!
Причетник читал, или
лучше сказать, бормотал, глядя в развернутую перед ним на налое толстую книгу, и в это же самое время слышались из соседних комнат шаги ходивших по дому частного пристава, стряпчего, понятых, которые опечатывали
все ящики в столах,
все комоды, шкапы и сундуки.
— Что ей сделалось, — изба
хорошая, —
всего годов десять, как строена! — объяснил Власий.
—
Все устроилось как нельзя
лучше! — проговорил он.
— Я разумею
все коллегии! — огрызнулся Иван Петрович. — Министр народного просвещения
лучше нас распорядится, потому что он ближе знает нужды образования, и оно должно от него одного зависеть, а не от наших голов, которые еще скорбны для того разумом!
Все же, матушка,
лучше, — тоже сказывают, она тяжела от него, грех свой прикроет: святое
все святит, хоть тоже, как прислуга рассказывает, ей шибко не хотелось идти за него.
— Видит бог, — продолжала Миропа Дмитриевна, — я
всего только раз и провинилась или,
лучше, не сообразила хорошенько по своей торопливости!
Лябьев снова усмехнулся горькой усмешкой и ушел вслед за Углаковым. Аграфена же Васильевна, оставшись одна, качала, как бы в раздумье, несколько времени головой. Она от природы была очень умная и
хорошая женщина и насквозь понимала
все окружающее ее общество.
Читатель, конечно, сам догадывается, что старики Углаковы до безумия любили свое единственное детище и почти каждодневно ставились в тупик от тех нечаянностей, которые Пьер им устраивал, причем иногда мать
лучше понимала, к чему стремился и что затевал сын, а иногда отец. Вошедший невдолге камердинер Пьера просил
всех пожаловать к больному. Муза Николаевна сейчас же поднялась; но Сусанна Николаевна несколько медлила, так что старуха Углакова проговорила...
— Нет,
лучше сыграю лезгинку, — сказал он и на первых порах начал фантазировать нечто довольно медленное, а потом быстрое и совсем уже быстрое, как бы вихрь, и посреди этого слышались каскады сыплющихся звуков, очень напоминающих звуки медных тарелок.
Все это очень понравилось слушателям Лябьева, а также, кажется, и ему самому, так что он с некоторым довольством спросил Углакова...
— И всплывет-с, не беспокойтесь! Кроме того-с, в общественных местах не должно говорить о делах, а вот
лучше, — визжал член, проворно хватая со стоявшей на столе вазы фрукты и конфеты и рассовывая их по своим карманам, —
лучше теперь прокатимся и заедем к одной моей знакомой даме на Сретенке и у ней переговорим обо
всем.
Сверстов задумался и, видимо, употреблял
все усилия своего разума, дабы придумать, как тут
лучше поступить.
— Да
всего лучше вот что, — начал Сергей Степаныч, — вы приезжайте в следующую среду в Английский клуб обедать! Там я вам и скажу, когда Лев Алексеич [Лев Алексеевич — Перовский (1792—1856), министр внутренних дел.] может вас принять, а вы между тем, может быть, встретитесь в клубе с некоторыми вашими старыми знакомыми.
Он же, в свою очередь, совершенно понимал, что
все это ему мстят за его бескорыстие по службе, тогда как, по его пониманию, если бы Миропа Дмитриевна была
хорошая женщина, то должна была бы похвалить его за то, а не язвить постоянно какой-то нуждой, которой и быть не могло, потому что у Миропы Дмитриевны был собственный капитал, простиравшийся вместе с недвижимыми имениями тысяч до пятидесяти, о чем она имела неосторожность признаться Аггею Никитичу, заманивая его жениться на ней.
— Час? — протянула она. —
Всего лучше… одиннадцать часов вечера; тогда муж наверное спит, а я еще сижу.
— Потому что хорошо уж очень
все изображено, — объяснил Антип Ильич, простодушно полагавший, что
все хорошее должно было принадлежать масонам.
Впрочем, представим
все лучше в образах: в три часа Аггей Никитич сбирается идти продавать свою пару лошадей, и вдруг перед его домом остановилась тоже пара, но только внушительнейшая, в сбруе с серебряным набором, запряженная во внушительнейшие сани, в которых сидел откупщик во внушительнейшей бекеше и старавшийся придать своей физиономии внушительнейшее выражение.
Услыхав обо
всем этом, Екатерина Петровна сочла более удобным для себя оставить шумную столицу и переехать хоть и в уединенное, но богатое и привольное Синьково, захватив с собою камер-юнкера, с которым, впрочем, она была довольно холодна и относилась к нему даже с заметным неуважением, ибо очень хорошо видела, что он каждую минуту стремился чем-нибудь поживиться от нее; а Екатерина Петровна, наученная опытом прежних лет, приняла твердое намерение продовольствовать своего адоратера [Адоратер — поклонник, обожатель (франц.).] только
хорошими обедами — и больше ничего!
Отправиться с Аггеем Никитичем — это значило прямо указать
всем на ее отношения к нему; так что на другой день, когда Аггей Никитич пришел к ней, она стала с ним советоваться, как
лучше поступить.
— Это одна полька, прелестнейшее и чудное существо; но, как
все польки, существо кокетливое, чего я не понял, или,
лучше сказать, от любви к ней, не рассудив этого, сразу же изломал и перековеркал
все и, как говорится, неизвестно для чего сжег свои корабли, потом, одумавшись и опомнившись, хотел было воротить утраченное счастие, но было уже поздно.
— Вещичек, вещичек! — поправил ее Лябьев. — А
все это отчего? Михаил Иваныч вырос посреди оркестра настоящего,
хорошего оркестра, который был у его дяди, а потом мало ли у кого и где он учился: он брал уроки у Омана, Ценнера, Карла Мейера, у Цейлера, да и не перечтешь
всех, а я что?.. По натуре моей, я знаю, что у меня был талант, но какое же музыкальное воспитание я получил? Обо мне гораздо больше хлопотали, чтобы я чисто произносил по-французски и хорошо танцевал.
— Сусанна? — воскликнула Муза Николаевна и высунулась
вся из брички, чтобы
лучше рассмотреть даль.
— Благодарю, спасибо тебе, Музочка, что ты приехала; я тебе одной
все скажу; здесь услышат; сядем
лучше в коляску!
— Мы убеждены, что человек не умирает полною смертью, восприняв которую, он только погружается в землю, как бы в лоно матери, и в продолжение девяти месяцев, подобно младенцу, из ветхого Адама преобразуется в нового, или,
лучше сказать, первобытного, безгреховного Адама; из плоти он переходит в дух, и до девяти месяцев связь всякого умершего с землею не прекращается; он, может быть, даже чувствует
все, что здесь происходит; но вдруг кто-нибудь будет недоволен завещанной им волей…
— Тогда к чему же
все эти слезы и волнения? Старый муж разрешил, новый, кажется, попадается человек
хороший; надобно радоваться, а не печалиться, — дело житейское, обыкновенное!.. — восклицал доктор.
Неточные совпадения
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый…
Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как
похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
«Онегин, я тогда моложе, // Я
лучше, кажется, была, // И я любила вас; и что же? // Что в сердце вашем я нашла? // Какой ответ? одну суровость. // Не правда ль? Вам была не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, // Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас // Я не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо мной. // Я благодарна
всей душой…
Они называются разбитными малыми, слывут еще в детстве и в школе за
хороших товарищей и при
всем том бывают весьма больно поколачиваемы.
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже
все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович
хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
Потом, что они вместе с Чичиковым приехали в какое-то общество в
хороших каретах, где обворожают
всех приятностию обращения, и что будто бы государь, узнавши о такой их дружбе, пожаловал их генералами, и далее, наконец, бог знает что такое, чего уже он и сам никак не мог разобрать.