Неточные совпадения
По-моему, напротив, надобно дать полное спокойствие
и возможность графу дурачиться; но когда он начнет уже делать незаконные распоряжения, к которым его, вероятно, только
еще подготовляют, тогда
и собрать не слухи, а самые дела,
да с этим
и ехать в Петербург.
— Это так!.. Так! — согласился
и Марфин, воображению которого точно нарочно почти въявь представилась котообразная фигура сенатора,
да еще высаживающего из саней под ручку m-me Клавскую.
—
Да и теперь
еще он там! Вчерася-тка, как тебя не было дома, останавливался
и кормил у нас ихний Антип Ильич, — вмешалась в разговор Парасковья, обращаясь более к мужу.
— Каст тут не существует никаких!.. — отвергнул Марфин. — Всякий может быть сим избранным,
и великий архитектор мира устроил только так, что ина слава солнцу, ина луне, ина звездам,
да и звезда от звезды различествует. Я, конечно, по гордости моей, сказал, что буду аскетом, но вряд ли достигну того: лествица для меня на этом пути
еще нескончаемая…
—
Да ту же пенсию вашу всю будут брать себе! — пугала его Миропа Дмитриевна
и, по своей ловкости
и хитрости (недаром она была малороссиянка), неизвестно до чего бы довела настоящую беседу; но в это время в квартире Рыжовых замелькал огонек, как бы перебегали со свечками из одной комнаты в другую, что очень заметно было при довольно значительной темноте ночи
и при полнейшем спокойствии, царствовавшем на дворе дома: куры
и индейки все сидели уж по своим хлевушкам,
и только майские жуки, в сообществе разноцветных бабочек, кружились в воздухе
и все больше около огня куримой майором трубки,
да еще чей-то белый кот лукаво
и осторожно пробирался по крыше дома к слуховому окну.
Нового Палкинского трактира вовсе не существовало,
и вообще около Песков
и Лиговки был полупустырь; о железноконной дороге
и помину не было,
да не было
еще и омнибусов; словом, огулом, скопом, демократического передвижения не происходило по всему Петербургу, а на Невском
и тем паче; ехали больше в каретах; вместо пролеток тогда были дрожки, на которые мужчины садились верхом.
—
Да, он солдат,
и солдат павловский
еще, но он человек честный! — определил Егор Егорыч своего друга.
Внутри город был довольно грязен: в нем всего только одна церковь высилась
и белелась,
да белелись
еще, пожалуй, каменные присутственные места; лавки же были хоть
и новые, но деревянные,
и для приезжающих в городе не имелось никаких удобств, кроме единственного постоялого двора с небольшим числом комнаток вроде номеров
и с огромным крытым двором для лошадей.
—
Да того именно, что Егор Егорыч мне
еще в Москву прислал несколько масонских книг, а также
и трактат о самовоспитании, рукописный
и, надо быть, его собственного сочинения. Я прочел этот трактат раз десять… Кое-что понял в нем, а другое пришлось совершенно не по зубам.
—
Да, — отвечал Егор Егорыч, —
и вот поэтому я так
и жаждал вас скорей видеть!.. Сегодня ночью я думал, что жив не останусь, а между тем на мне лежит главнейшее дело моей жизни, не совершив которого я умру неспокойно!.. Я
еще прежде вам говорил, что жена моя, по своим мыслям
и по своим действиям, давно масонка!.. Но ни она, ни я не желаем ограничиваться этим
и хотим, чтобы она была принята в ложу!..
—
Да, — проговорила она, — но я
еще прежде должна остаться одна в церкви,
и вы пока уйдите отсюда совсем!
—
Да собственного-то виду у него, может быть,
и не было!.. Он, может быть, какой-нибудь беглый!.. Там этаких господ много проходит! — объяснил, в свою очередь, тоже довольно правдоподобно, Сверстов. — Мне главным образом надобно узнать, из какого именно города значится по паспорту господин Тулузов… Помнишь, я тогда
еще сказал, что я,
и не кто другой, как я, открою убийцу этого мальчика!
— Вывернутся, будьте покойны,
да и состояние
еще себе наживут! — подхватил Лябьев.
— Затем, чтобы иметь своих крепостных людей, которые гораздо вернее, усерднее
и преданнее служат,
да вдобавок
еще и страха больше чувствуют, чем наемные.
— Э, зови меня, как хочешь! Твоя брань ни у кого на вороту не повиснет… Я людей не убивала, в карты
и на разные плутни не обыгрывала, а что насчет баломута ты говоришь, так это ты, душенька, не ври, ты его подкладывал Лябьеву: это
еще и прежде замечали за тобой. Аркаша, я знаю, что не делал этого,
да ты-то хотел его руками жар загребать. Разве ты не играл с ним в половине, одно скажи!
—
И много
и нахально! — продолжал Тулузов. — Мало, что сам сорвал,
да еще привез меня к каким-то девицам; начал танцевать с ними; меня тоже, скотина, заставлял это делать, требуя, чтобы я угощал их
и деньгами награждал…
—
Да я теперь
еще и не знаю, что такое буду тебе говорить! — ответила Сусанна Николаевна
и вдруг, чего она никогда прежде не делала, встала
и ушла к себе наверх.
Я недаром
еще раньше говорил, что она была женщина, несмотря на свою грубоватую простоту, тонко понимавшая жизнь, особенно дела сердечного свойства,
и ясно уразумела, что Сусанна Николаевна заискивает в ней, в надежде получать от нее сведения об Углакове, а что супруг ее хоть
и умный, по слухам, мужик, но ничего того не зрит,
да и ништо им, старым хрычам: не женитесь на молодых!
—
Да ведь это что же-с?..
И другие, может,
еще больше меня воровали…
—
Да, — подтвердил
и управляющий, — ни один
еще министр, как нынешний, не позволял себе писать такие бумаги князю!.. Смотрите, — присовокупил он, показывая на несколько строчек министерской бумаги, в которых значилось: «Находя требование московской полиции о высылке к ее производству дела о господине Тулузове совершенно незаконным, я вместе с сим предложил местному губернатору не передавать сказанного дела в Москву
и производить оное во вверенной ему губернии».
— Александр Яковлич пишет, что нежно любимый им Пьер возвратился в Москву
и страдает грудью, а
еще более того меланхолией,
и что врачи ему предписывают провести нынешнее лето непременно в деревне, но их усадьба с весьма дурным климатом;
да и живя в сообществе одной только матери, Пьер, конечно, будет скучать, а потому Александр Яковлич просит, не позволим ли мы его милому повесе приехать к нам погостить месяца на два, что, конечно, мы позволим ему с великою готовностью.
До какой степени пагубно
и разрушительно действовало на Миропу Дмитриевну бескорыстие ее мужа — сказать невозможно: она подурнела, поседела, лишилась
еще двух — трех зубов, вместо которых купить вставные ей было будто бы не на что
да и негде, так что всякий раз, выезжая куда-нибудь, она залепляла пустые места между зубами белым воском, очень искусно придавая ему форму зуба; освежающие притиранья у местных продавцов тоже были таковы, что даже молодые мещанки, которые были поумнее, их не употребляли.
Он пробовал было растворить ее натиском плеча; калитка, однако, упорствовала; таким образом мой седовласый любовник очутился в совершенной облаве, потому что калитка эта была единственной для выхода из сада
да еще домовый балкон, через который, конечно, нечего
и думать было пройти.
— Pardon! — ответил на это небрежно Аггей Никитич
и присовокупил пани Вибель по-польски: — То быдло, недосыць, же ноги подставя, але
и сам сиен
еще обража. [Эта скотина ноги подставляет,
да еще сам потом кричит (Прим. автора.).]
Другие же принимают цель ордена за несовершившееся
еще намерение, но к совершению коего ведет работа по предписанию ордена,
и которая может быть, весьма редко здесь на земле
и познается; но когда настанет время зрелости, она явится
и до какой степени воссияет — определить нельзя,
да и не нужно.
— Он-с заведует,
да и допрежь того, при старике
еще, Сергей Николаич всем заправлял: у них так это шло, что он по полевой части заведывает, а супруга его… как ей имя-то? Смешное такое…
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум,
еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана //
Да с ним
еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье //
И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил за три с полтиной, // В придачу взяв
еще за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, //
Да Мармонтеля третий том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во всех печалях ей дарит //
И безотлучно с нею спит.
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский
и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти
и случайно //
Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, //
Да недогадлива была.