Неточные совпадения
— Нет! — проговорила Катрин, сначала не понявшая,
к чему
вел этот вопрос.
Придумав и отменив множество способов
к исцелению во тьме ходящего родственника, Егор Егорыч пришел наконец
к заключению, что веревки его разума коротки для такого дела, и что это надобно возложить на бесконечное милосердие провидения, еже вся содевает и еже вся
весть.
— Непременно со слов Крапчика! — подхватил сенатор. — Он, я вам говорю, какой-то злой дух для меня!.. Все, что он мне ни посоветовал, во всем я оказываюсь глупцом!.. Я
велю, наконец, не пускать его
к себе.
Егор Егорыч, чтобы размыкать гложущую его тоску, обскакал почти весь город и теперь ехал домой; но тут вдруг переменил намерение и
велел кучеру везти себя
к губернскому предводителю, с которым ему главным образом желалось поделиться снова вспыхнувшим в его сердце гневом.
Катрин, не проронившая ни одного звука из того, что говорилось в кабинете, негромко
велела возвращавшемуся оттуда лакею налить и ей стакан шампанского. Тот исполнил ее приказание и, когда поставил начатую бутылку на стол
к играющим, то у Крапчика не прошло это мимо глаз.
Напрасно
к нему приезжали сенатор, губернатор, губернский предводитель, написавший сверх того Егору Егорычу письмо, спрашивая, что такое с ним, — на все это Антип Ильич, по приказанию барина, кротко отвечал, что господин его болен, не может никого принимать и ни с кем письменно сноситься; но когда пришло
к Егору Егорычу письмо от Сверстова, он как бы ожил и
велел себе подать обед, питаясь до этого одним только чаем с просфорой, которую ему, с вынутием за здравие, каждое утро Антип Ильич приносил от обедни.
— Ну-с, — сказал Егор Егорыч, вставая и предлагая gnadige Frau руку, чтобы
вести ее
к столу, чем та окончательно осталась довольною.
Выслушав эти новости, Егор Егорыч склонил голову; но когда Антип Ильич ушел, он снова встрепенулся, снова кликнул старую ключницу и, объявив, что сейчас же ночью выезжает в губернский город,
велел ей идти
к кучеру и приказать тому немедленно закладывать лошадей.
Крапчик
велел пустить его
к себе в кабинет, и перед его очи предстал действительно молодой человек.
— Позвольте-с! — воскликнул снова Крапчик. — Во-первых, по безымянным доносам закон
повелевает ничего не делать, ни
к чему не приступать.
Егор Егорыч, стоявший по-прежнему у фортепьяно в несколько рисующейся позе и тоже с давно текущими по щекам слезами, торопливо подошел
к Сусанне и, не допустив, чтобы она еще более не расстроилась, проститься с полусумасшедшей теткой,
повел ее в переднюю, надел на нее салоп, капор и, посадив в повозку, вскочил вслед за тем и сам туда.
Фаэтон между тем быстро подкатил
к бульвару Чистые Пруды, и Егор Егорыч крикнул кучеру: «Поезжай по левой стороне!», а
велев свернуть близ почтамта в переулок и остановиться у небольшой церкви Феодора Стратилата, он предложил Сусанне выйти из экипажа, причем самым почтительнейшим образом высадил ее и попросил следовать за собой внутрь двора, где и находился храм Архангела Гавриила, который действительно своими колоннами, выступами, вазами, стоявшими у подножия верхнего яруса, напоминал скорее башню, чем православную церковь, — на куполе его, впрочем, высился крест; наружные стены храма были покрыты лепными изображениями с таковыми же лепными надписями на славянском языке: с западной стороны, например, под щитом, изображающим благовещение, значилось: «Дом мой — дом молитвы»; над дверями храма вокруг спасителева венца виднелось: «Аз есмь путь и истина и живот»; около дверей, ведущих в храм, шли надписи: «Господи, возлюблю благолепие дому твоего и место селения славы твоея».
— Очень! — повторил Егор Егорыч и, сев с Сусанной в фаэтон, скоро совсем скрылся из глаз капитана, который остался на бульваре весьма опечаленный прежде всего, разумеется,
вестью о болезни Людмилы, а потом и тем, что, вследствие этого, ему нельзя было являться
к Рыжовым.
Целый день он бродил по полям и по лесу и, возвратясь довольно поздно домой, почти прокрался в кабинет, позвал потихоньку
к себе своего камердинера и
велел ему подать себе… не есть, — нет, а одного только вина… и не шампанского, а водки.
Тулузов потом бросился
к лежавшей на полу Катрин. Кровотечение у нее из плеча и шеи было сильное. Он
велел ее поднять и положить на постель, где заботливо осмотрел ее ранки.
И добряк хотел было Тулузова ввести в комнату
к Мартыну Степанычу, до сих пор еще проживавшему у него и тщетно ждавшему разрешения воротиться в Петербург. Тулузов уклонился от этого приглашения и сказал, что он просит это дело
вести пока конфиденциально.
Аггей же Никитич позвал
к себе почтового смотрителя и
велел ему подать себе самой холодной воды.
Первое: вы должны быть скромны и молчаливы, аки рыба, в отношении наших обрядов, образа правления и всего того, что будут постепенно вам открывать ваши наставники; второе: вы должны дать согласие на полное повиновение, без которого не может существовать никакое общество, ни тайное, ни явное; третье: вам необходимо
вести добродетельную жизнь, чтобы, кроме исправления собственной души, примером своим исправлять и других, вне нашего общества находящихся людей; четвертое: да будете вы тверды, мужественны, ибо человек только этими качествами может с успехом противодействовать злу; пятое правило предписывает добродетель, каковою, кажется, вы уже владеете, — это щедрость; но только старайтесь наблюдать за собою, чтобы эта щедрость проистекала не из тщеславия, а из чистого желания помочь истинно бедному; и, наконец, шестое правило обязывает масонов любить размышление о смерти, которая таким образом явится перед вами не убийцею всего вашего бытия, а другом, пришедшим
к вам, чтобы возвести вас из мира труда и пота в область успокоения и награды.
Чем дальше она
вела своим голосом, тем сильнее и сильнее распалялся ее цыганский огонь, так что местами она вырывалась и хватала несколько в сторону, но Лябьев, держа ее, так сказать, всю в своем ухе, угадывал это сейчас же и подлаживался
к ней.
— Поэтому я и стоп! — повторил самодовольно Феодосий Гаврилыч. — Я
веду коммерческую игру и проигрываю только то, что у меня в кармане лежит! — заключил он, обращаясь
к прочим своим гостям.
— В таком случае поедемте, довезите меня! — обратилась Сусанна Николаевна
к Углакову, который, придя в неописанный восторг, выскочил в одном сюртуке на мороз, чтобы
велеть кучеру своему подавать лошадь.
У многих из них появились слезы на глазах, но поспешивший в коридор смотритель, в отставном военном вицмундире и с сильно пьяной рожей,
велел, во-первых, арестантам разойтись по своим местам, а потом, войдя в нумер
к Лябьеву, объявил последнему, что петь в тюрьме не дозволяется.
Тулузов потом возвратился домой в два часа ночи и заметно был в сильно гневном состоянии. Он тотчас же
велел позвать
к себе Савелия Власьева. Тот оказался дома и явился
к барину.
К ней, конечно, пристали и мужчины, которым я говорю: «Вы, господа, конечно, можете разорвать меня на кусочки, но вам же после того хуже будет!» Это бы, конечно, их не остановило; но, на счастие мое, вышел Тулузов и говорит мне: «Я не желаю
вести этого дела».
— Согласно вашим указаниям, — отнесся затем симпозиарх
к молодому ученому, — я
велел поросеночка изжарить; вы изволили говорить, что греки свинину кушали.
— Недолго, — отвечал Егор Егорыч и
велел кучеру ехать
к Углаковым.
— Все, что зависит от меня, я сделаю и имею некоторую надежду на успех, — ответила на это Миропа Дмитриевна и
повела с первого же дня незаметную, но вместе с тем ни на минуту не прерываемую атаку на мужа, начав ее с того, что
велела приготовить
к обеду гораздо более вкусные блюда, чем прежде: борщ малороссийский, вареники, сосиски под капустой; мало того, подала даже будто бы где-то и случайно отысканную бутылку наливки, хотя, говоря правду, такой наливки у Миропы Дмитриевны стояло в подвале бутылок до пятидесяти.
Такой любви Миропа Дмитриевна, без сомнения, не осуществила нисколько для него, так как чувство ее
к нему было больше практическое, основанное на расчете, что ясно доказало дальнейшее поведение Миропы Дмитриевны, окончательно уничтожившее в Аггее Никитиче всякую склонность
к ней, а между тем он был человек с душой поэтической, и нравственная пустота томила его; искания в масонстве как-то не вполне удавались ему, ибо с Егором Егорычем он переписывался редко, да и то все по одним только делам; ограничиваться же исключительно интересами службы Аггей Никитич никогда не мог, и в силу того последние года он предался чтению романов, которые доставал, как и другие чиновники, за маленькую плату от смотрителя уездного училища; тут он, между прочим, наскочил на
повесть Марлинского «Фрегат «Надежда».
В тот день, в который Миропа Дмитриевна задумала предпринять против Аггея Никитича атаку, его постигнуло нечто более серьезное, чем мимолетные встречи с пани, потому что она не то что встретилась с ним, а, нагнав,
велела кучеру ехать рядом и отнеслась
к Аггею Никитичу...
На поверку, впрочем, оказалось, что Егор Егорыч не знал аптекаря, зато очень хорошо знала и была даже дружна с Herr Вибелем gnadige Frau, которая, подтвердив, что это действительно был в самых молодых годах серьезнейший масон, с большим удовольствием изъявила готовность написать
к Herr Вибелю рекомендацию о Herr Звереве и при этом так одушевилась воспоминаниями, что весь разговор
вела с Егором Егорычем по-немецки, а потом тоже по-немецки написала и самое письмо, которое Егор Егорыч при коротенькой записочке от себя препроводил
к Аггею Никитичу; сей же последний, получив оное, исполнился весьма естественным желанием узнать, что о нем пишут, но сделать это, по незнанию немецкого языка, было для него невозможно, и он возложил некоторую надежду на помощь Миропы Дмитриевны, которая ему неоднократно хвастала, что она знает по-французски и по-немецки.
— Ревельской знакомой! — повторила себе аптекарша и
велела кучеру ехать по направлению
к дому, где тотчас же передала мужу поручение Аггея Никитича.
После этого Вибель
повел своего гостя в маленькую столовую, где за чисто вычищенным самоваром сидела пани Вибель, кажется, еще кое-что прибавившая
к украшению своего туалета; глазами она указала Аггею Никитичу на место рядом с ней, а старый аптекарь поместился несколько вдали и закурил свою трубку с гнущимся волосяным чубуком, изображавшую турка в чалме. Табак, им куримый, оказался довольно благоухающим и, вероятно, не дешевым.
— Вчера
к мужу сам судья привозил все дело; они рассматривали его и находят, что Аггей Никитич почти оправдал Василия Иваныча, — продолжала уже с таинственностью откупщица, и слова ее отчасти были справедливы, ибо Аггей Никитич, весь поглощенный совершенно иным интересом, предоставил конец следствия
вести секретарю, который, заранее, конечно, подмазанный, собирал только то, что требовалось не
к обвинению, а для оправдания подсудимого.
Сусанну Николаевну Терхов
повел под руку
к ее отелю, и ей вдруг пришла в голову мысль спросить своего кавалера об Углаковых, у которых она его встречала.
В настоящем случае он, отправившись на другой же день
к своему другу, прокаркал пакостную
весть в коротких словах и передал при этом как бумажник Аггея Никитича, так и письмо пани Вибель.
Аггея Никитича при этом сильно покоробило: ему мнилось, что откупщица в положенных пани Вибель на прилавок ассигнациях узнала свои ассигнации, причем она, вероятно, с презрением думала о нем; когда же обе дамы, обменявшись искренно-дружескими поцелуями, расстались, а пани, заехав еще в две лавки, — из которых в одной были ленты хорошие, а в другой тюль, —
велела кучеру ехать
к дому ее, то Аггей Никитич, сидя в санях неподвижно, как монумент, молчал.
Далее Аггей Никитич не в состоянии был подслушивать. Он, осторожно поднявшись с кресла, вышел из боскетной и нашел, наконец, залу, где, поспешно подойдя
к инвалидному поручику и проговорив ему: «Мне нужно сказать вам два слова!», — взял его под руку и
повел в бильярдную, в которой на этот раз не было ни души.
Услыхав, что сей последний приехал
к ней, и приехал не один, а с инвалидным поручиком, она, обрадовавшись и немного встревожившись, поспешно встала и начала одеваться; но когда горничная подала было ей обыкновенное домашнее платье, то Екатерина Петровна с досадой отшвырнула это платье и
велела подать себе щеголеватый капот, очень изящный утренний чепчик и бархатные туфли, — словом, костюм, в который она наряжалась в Москве, принимая театрального жен-премьера, заезжавшего
к ней обыкновенно перед репетицией.
Другие же принимают цель ордена за несовершившееся еще намерение, но
к совершению коего
ведет работа по предписанию ордена, и которая может быть, весьма редко здесь на земле и познается; но когда настанет время зрелости, она явится и до какой степени воссияет — определить нельзя, да и не нужно.