«Ваше сиятельство, говорю, у вас есть малярная работа?» — «У меня, говорит, братец, она отдана другому подрядчику!» — «Смету, говорю, ваше сиятельство, видеть на ее можно?..» — «Можно, говорит, — вот, говорит, его расчет!» Показывает;
я гляжу — дешево взял!
Неточные совпадения
«Да, нелегко
мне выцарапаться из моей грязи!» — повторял он мысленно, ходя по красному двору и
глядя на поля и луга, по которым он когда-то так весело бегал и которые теперь ему были почти противны!
— Грамоте-то, чай, изволите знать, — начал он гораздо более добрым и только несколько насмешливым голосом, — подите по улицам и
глядите, где записка есть, а то ино ступайте в трактир, спросите там газету и читайте ее: сколько хошь — в ней всяких объявлений есть.
Мне ведь не жаль помещения, но никак невозможно этого: ну,
я пьяный домой приду, разве хорошо господину это видеть?
—
Я надеюсь, что ты будешь у нас бывать, — проговорила она, не
глядя ему в глаза и держа руки сложенными.
—
Я, в продолжение вечера, постараюсь вам как-нибудь показать ее, — отвечала, тоже не
глядя на него, m-me Фатеева.
«Я-ста, говорит, хощу — тебя обогащу, а хощу — и по миру пущу!», — а
глядишь, как концы-то с концами придется сводить, младший-то пайщик и оплел старшего тысяч на пять, на десять, и что у нас тяжбы из-за того, — числа несть!
— Так уж,
я николи не отдыхаю, не надо
мне этого! — отвечал живописец,
глядя куда-то в сторону.
— Происходило то… — отвечала ему Фатеева, — когда Катя написала ко
мне в Москву, разные приближенные госпожи, боясь моего возвращения, так успели его восстановить против
меня, что, когда
я приехала и вошла к нему, он не
глядит на
меня, не отвечает на мои слова, — каково
мне было это вынести и сделать вид, что как будто бы
я не замечаю ничего этого.
Теперь
мне, того
гляди, не поверят, что он сам собой убился, так как в этом случае в лесу
я с ним один был, а земская полиция на
меня уж давно сердита, — пожалуй, и в острог
меня посадят.
Священники-то как ушли,
меня в церкви-то они и заперли-с, а у спасителя перед иконой лампадка горела;
я пошел — сначала три камешка отковырнул у богородицы, потом сосуды-то взял-с, крест, потом и ризу с Николая угодника, золотая была, взял все это на палатцы-то и унес, — гляжу-с, все местные-то иконы и выходят из мест-то своих и по церкви-то идут ко
мне.
— Нет, не фальшивые, а требовали настоящих! Как теперь вот
гляжу, у нас их в городе после того человек сто кнутом наказывали. Одних палачей, для наказания их, привезено было из разных губерний четверо. Здоровые такие черти, в красных рубахах все;
я их и вез, на почте тогда служил; однакоже скованных их везут, не доверяют!.. Пить какие они дьяволы; ведро, кажется, водки выпьет, и то не заметишь его ни в одном глазе.
— Она самая и есть, — отвечал священник. — Пострамленье кажись, всего женского рода, — продолжал он, — в аду между блудницами и грешницами, чаю, таких бесстыжих женщин нет… Приведут теперь в стан наказывать какого-нибудь дворового человека или мужика. «Что, говорит, вам дожидаться; высеки вместо мужа-то при
мне:
я посмотрю!» Того разложат, порют, а она сидит тут, упрет толстую-то ручищу свою в колено и
глядит на это.
— Но неужели же
я вас куском хлеба и чашкою чаю подкуплю — неужели? — спрашивал Клыков,
глядя ему в лицо.
— Никак бы
я вас, Павел Михайлыч, не узнал, ей-богу! — говорил, почти с каким-то восторгом
глядя на Вихрова, Симонов.
— Ну, больше уж
я не буду бить, ты бей! — сказал Женя и опять принялся
глядеть внимательно в воду.
— В четверг… муж будет в совете и потом в клубе обедать…
я буду целый день одна… — говорила Мари, как бы и не
глядя на Вихрова и как бы говоря самую обыкновенную вещь.
Каменный ли казенный дом, известной архитектуры с половиною фальшивых окон, один-одинешенек торчавший среди бревенчатой тесаной кучи одноэтажных мещанских обывательских домиков, круглый ли правильный купол, весь обитый листовым белым железом, вознесенный над выбеленною, как снег, новою церковью, рынок ли, франт ли уездный, попавшийся среди города, — ничто не ускользало от свежего тонкого вниманья, и, высунувши нос из походной телеги своей,
я глядел и на невиданный дотоле покрой какого-нибудь сюртука, и на деревянные ящики с гвоздями, с серой, желтевшей вдали, с изюмом и мылом, мелькавшие из дверей овощной лавки вместе с банками высохших московских конфект, глядел и на шедшего в стороне пехотного офицера, занесенного бог знает из какой губернии на уездную скуку, и на купца, мелькнувшего в сибирке [Сибирка — кафтан с перехватом и сборками.] на беговых дрожках, и уносился мысленно за ними в бедную жизнь их.
Итак, я начал рассматривать лицо слепого; но что прикажете прочитать на лице, у которого нет глаз? Долго
я глядел на него с невольным сожалением, как вдруг едва приметная улыбка пробежала по тонким губам его, и, не знаю отчего, она произвела на меня самое неприятное впечатление. В голове моей родилось подозрение, что этот слепой не так слеп, как оно кажется; напрасно я старался уверить себя, что бельмы подделать невозможно, да и с какой целью? Но что делать? я часто склонен к предубеждениям…
Я, знаете, труслив-с, поехал намедни к Б—ну, — каждого больного minimum по получасу осматривает; так даже рассмеялся, на
меня глядя: и стукал, и слушал, — вам, говорит, между прочим, табак не годится; легкие расширены.
Неточные совпадения
И ныне музу
я впервые // На светский раут привожу; // На прелести ее степные // С ревнивой робостью
гляжу. // Сквозь тесный ряд аристократов, // Военных франтов, дипломатов // И гордых дам она скользит; // Вот села тихо и
глядит, // Любуясь шумной теснотою, // Мельканьем платьев и речей, // Явленьем медленным гостей // Перед хозяйкой молодою, // И темной рамою мужчин // Вкруг дам, как около картин.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль?
я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она
глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Питая горьки размышленья, // Среди печальной их семьи, // Онегин взором сожаленья //
Глядит на дымные струи // И мыслит, грустью отуманен: // Зачем
я пулей в грудь не ранен? // Зачем не хилый
я старик, // Как этот бедный откупщик? // Зачем, как тульский заседатель, //
Я не лежу в параличе? // Зачем не чувствую в плече // Хоть ревматизма? — ах, Создатель! //
Я молод, жизнь во
мне крепка; // Чего
мне ждать? тоска, тоска!..
Спор громче, громче; вдруг Евгений // Хватает длинный нож, и вмиг // Повержен Ленский; страшно тени // Сгустились; нестерпимый крик // Раздался… хижина шатнулась… // И Таня в ужасе проснулась… //
Глядит, уж в комнате светло; // В окне сквозь мерзлое стекло // Зари багряный луч играет; // Дверь отворилась. Ольга к ней, // Авроры северной алей // И легче ласточки, влетает; // «Ну, — говорит, — скажи ж ты
мне, // Кого ты видела во сне?»
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи
мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина
глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю
я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».