Неточные совпадения
Многие, вероятно, замечали, что богатые дворянские мальчики и богатые купеческие мальчики как-то схожи между собой наружностью: первые, разумеется, несколько поизящней и постройней,
а другие поплотнее и посырее; но
как у тех,
так и у других, в выражении лиц есть нечто телячье, ротозееватое: в раззолоченных палатах и на мягких пуховиках плохо, видно, восходит и растет мысль человеческая!
Телега сейчас же была готова. Павел, сам правя, полетел на ней в поле,
так что к нему едва успели вскочить Кирьян и Сафоныч. Подъехали к месту поражения. Около куста распростерта была растерзанная корова,
а невдалеке от нее, в луже крови, лежал и медведь: он очень скромно повернул голову набок и
как бы не околел,
а заснул только.
— Именно уж осчастливить! — произнес и Захаревский, но
таким глухим голосом, что
как будто бы это сказал автомат,
а не живой человек.
— Для чего, на кой черт? Неужели ты думаешь, что если бы она смела написать,
так не написала бы? К самому царю бы накатала, чтобы только говорили, что вот к кому она пишет;
а то видно с ее письмом не только что до графа, и до дворника его не дойдешь!.. Ведь
как надула-то, главное: из-за этого дела я пять тысяч казенной недоимки с нее не взыскивал, два строгих выговора получил за то; дадут еще третий, и под суд!
Говоря это, старик маскировался: не того он боялся,
а просто ему жаль было платить немцу много денег, и вместе с тем он ожидал, что если Еспер Иваныч догадается об том,
так, пожалуй, сам вызовется платить за Павла;
а Вихров и от него,
как от Александры Григорьевны, ничего не хотел принять: странное смешение скупости и гордости представлял собою этот человек!
— Еще бы!.. Отец вот твой, например, отличный человек: и умный, и добрый;
а если имеет
какие недостатки,
так чисто
как человек необразованный: и скупенек немного, и не совсем благоразумно строг к людям…
—
Какая она аристократка! — возразил с сердцем Еспер Иваныч. — Авантюристка — это
так!.. Сначала по казармам шлялась,
а потом в генерал-адъютантши попала!.. Настоящий аристократизм, — продолжал он,
как бы больше рассуждая сам с собою, — при всей его тепличности и оранжерейности воспитания, при некоторой брезгливости к жизни, первей всего благороден, великодушен и возвышен в своих чувствованиях.
— Герои романа французской писательницы Мари Коттен (1770—1807): «Матильда или Воспоминания, касающиеся истории Крестовых походов».], о странном трепете Жозефины, когда она, бесчувственная, лежала на руках адъютанта, уносившего ее после объявления ей Наполеоном развода; но
так как во всем этом весьма мало осязаемого,
а женщины, вряд ли еще не более мужчин, склонны в чем бы то ни было реализировать свое чувство (ну, хоть подушку шерстями начнет вышивать для милого), —
так и княгиня наконец начала чувствовать необходимую потребность наполнить чем-нибудь эту пустоту.
— Мне жид-с один советовал, — продолжал полковник, — «никогда, барин, не покупайте старого платья ни у попа, ни у мужика; оно у них все сопрело;
а покупайте у господского человека: господин сошьет ему новый кафтан;
как задел за гвоздь, не попятится уж назад,
а так и раздерет до подола. «Э, барин новый сошьет!» Свежехонько еще,
а уж носить нельзя!»
Отчего Павел чувствовал удовольствие, видя,
как Плавин чисто и отчетливо выводил карандашом линии, —
как у него выходило на бумаге совершенно то же самое, что было и на оригинале, — он не мог дать себе отчета, но все-таки наслаждение ощущал великое; и вряд ли не то ли же самое чувство разделял и солдат Симонов, который с час уже пришел в комнаты и не уходил,
а, подпершись рукою в бок, стоял и смотрел,
как барчик рисует.
Надобно сказать, что театр помещался не
так,
как все в мире театры — на поверхности земли,
а под землею.
Бритую хохлацкую голову и чуб он устроил: чуб — из конских волос,
а бритую голову — из бычачьего пузыря, который без всякой церемонии натягивал на голову Павла и смазывал белилами с кармином, под цвет человечьей кожи,
так что пузырь этот от лица не было никакой возможности отличить; усы, чтобы они были
как можно длиннее, он тоже сделал из конских волос.
Как учредители,
так и другие актеры, репетициями много не занимались, потому что, откровенно говоря, главным делом было не исполнение пьесы,
а декорации, их перемены, освещение сзади их свечами, поднятие и опускание занавеса.
— Ты?.. Нет, нехорошо, даже очень! Ты
какого лакея-то играл?.. Нашего Ваньку или Мишку?.. Ты ведь французишку изображал:
так —
так и играй,
а уж не разваливайся по-мишкинскому!.. Коли французскую дребедень взял, по-французски и дребезжи.
В учителя он себе выбрал, по случаю крайней дешевизны, того же Видостана, который, впрочем, мог ему растолковать одни только ноты,
а затем Павел уже сам стал разучивать,
как бог на разум послал, небольшие пьески; и
таким образом к концу года он играл довольно бойко; у него даже нашелся обожатель его музыки, один из его товарищей, по фамилии Живин, который прослушивал его иногда по целым вечерам и совершенно искренно уверял, что
такой игры на фортепьянах с подобной экспрессией он не слыхивал.
—
А на
какую же указывать ему? На турецкую разве?
Так той он подробно не знает. Тем более, что он не только мысли, но даже обороты в сочинении своем заимствовал у знаменитых писателей, коих, однако, за то не наказывали и не судили.
— Надеюсь; но
так как нельзя же всю жизнь быть обманщиком,
а потому я и счел за лучшее выучиться.
Полковник по крайней мере с полчаса еще брюзжал,
а потом,
как бы сообразив что-то
такое и произнося больше сам с собой: «Разве вот что сделать!» — вслед за тем крикнул во весь голос...
«Все дяденькино подаренье,
а отцу и наплевать не хотел, чтобы тот хоть что-нибудь сшил!» — пробурчал он про себя, как-то значительно мотнув головой,
а потом всю дорогу ни слова не сказал с сыном и только, уж
как стали подъезжать к усадьбе Александры Григорьевны, разразился
такого рода тирадой: «Да, вона
какое Воздвиженское стало!..
— Господин Сперанский,
как, может быть, небезызвестно вам, первый возымел мысль о сем училище, с тем намерением, чтобы господа семинаристы, по окончании своего курса наук в академии, поступали в оное для изучения юриспруденции и,
так как они и без того уже имели ученую степень,
а также и число лет достаточное, то чтобы сообразно с сим и получали высший чин — 9-го класса; но богатые аристократы и дворянство наше позарились на сие и захватили себе…
— Еще
как!.. Мне mademoiselle Травайль, какая-нибудь фигурантка, двадцать тысяч стоила… Maman
так этим огорчена была и сердилась на меня; но я, по крайней мере, люблю театр,
а Утвинов почти никогда не бывал в театре; он и с madame Сомо познакомился в одном салоне.
— Тактом? —
как бы переспросил Николай Силыч. —
А кто, паря, больше их булдыхался и колотился лбом в Золотой Орде и подарки там делал?.. Налебезят там, заручатся татарской милостью, приедут домой и давай душить своих, — этакий бы и у меня такт был, и я бы сумел
так быть собирателем земли русской!
— Когда лучше узнаю историю, то и обсужу это! — отвечал Павел тоже сухо и ушел; но куда было девать оставшиеся несколько часов до ночи? Павлу пришла в голову мысль сходить в дом к Есперу Иванычу и посмотреть на те места, где он
так счастливо и безмятежно провел около года,
а вместе с тем узнать, нет ли
каких известий и от Имплевых.
— Сама Мари, разумеется… Она в этом случае, я не знаю, какая-то нерешительная, что ли, стыдливая:
какого труда, я думаю, ей стоило самой себе признаться в этом чувстве!..
А по-моему, если полюбила человека — не только уж жениха,
а и
так называемою преступною любовью — что ж, тут скрываться нечего: не скроешь!..
— Надо быть, что вышла, — отвечал Макар. — Кучеренко этот ихний прибегал ко мне; он тоже сродственником как-то моим себя почитает и думал, что я очень обрадуюсь ему: ай-мо, батюшка,
какой дорогой гость пожаловал; да стану ему угощенье делать;
а я вон велел ему заварить кой-каких спиток чайных, дал ему потом гривенник… «Не ходи, говорю, брат больше ко мне, не-пошто!»
Так он болтал тут что-то
такое, что свадьба-то была.
—
Как кто? Этакого слабого человека целую неделю поймя поили,
а потом стали дразнить. Господин Постен в глазах при нем почесть что в губы поцеловал Клеопатру Петровну… его и взорвало; он и кинулся с ножом,
а тут набрали какой-то сволочи чиновничишков, связали его и стали пужать, что в острог его посадят; за неволю дал вексель, чтобы откупиться только…
Так разве благородные господа делают?
— Действительно, — продолжал Павел докторальным тоном, — он бросился на нее с ножом,
а потом,
как все дрянные люди в подобных случаях делают, испугался очень этого и дал ей вексель; и она, по-моему, весьма благоразумно сделала, что взяла его; потому что жить долее с
таким пьяницей и негодяем недоставало никакого терпения,
а оставить его и самой умирать с голоду тоже было бы весьма безрассудно.
— Да нашу Марью Николаевну и вас — вот что!.. — договорилась наконец Анна Гавриловна до истинной причины,
так ее вооружившей против Фатеевой. — Муж ее как-то стал попрекать: «Ты бы, говорит, хоть с приятельницы своей, Марьи Николаевны, брала пример —
как себя держать»,
а она ему вдруг говорит: «Что ж, говорит, Мари выходит за одного замуж,
а сама с гимназистом Вихровым перемигивается!»
Заморив наскоро голод остатками вчерашнего обеда, Павел велел Ваньке и Огурцову перевезти свои вещи,
а сам, не откладывая времени (ему невыносимо было уж оставаться в грязной комнатишке Макара Григорьева), отправился снова в номера, где прямо прошел к Неведомову и тоже сильно был удивлен тем, что представилось ему там: во-первых, он увидел диван, очень
как бы похожий на гроб и обитый совершенно
таким же малиновым сукном,
каким обыкновенно обивают гроба; потом, довольно большой стол, покрытый уже черным сукном, на котором лежали: череп человеческий, несколько ручных и ножных костей, огромное евангелие и еще несколько каких-то больших книг в дорогом переплете,
а сзади стола, у стены, стояло костяное распятие.
— Это доказательство вовсе не из катехизиса,
а, напротив — доказательство истории, — поддержал его Неведомов. — Существование везде и всюду религии есть
такой же факт,
как вот этот дом, эти деревья, эти облака, — и от него никакому философу отвертеться нельзя.
—
А, это уж, видно,
такая повальная на всех! — произнес насмешливо Салов. — Только у одних народов,
а именно у южных,
как, например, у испанцев и итальянцев, она больше развивается,
а у северных меньше. Но не в этом дело: не будем уклоняться от прежнего нашего разговора и станем говорить о Конте. Вы ведь его не читали?
Так, да? — прибавил он ядовито, обращаясь к Неведомову.
Номера ее еще не все были заняты;
а потому общество к обеду собралось не весьма многочисленное: два фармацевта, которые, сидя обыкновенно особняком, только между собою и разговаривали шепотом и, при этом, имели
такие таинственные лица,
как будто бы они сейчас приготовились составлять самый ужасный яд.
— Барин-то добрый, надо быть, и умный,
а поди
как прокуратит, — говорил он все-таки с удивлением.
Кроме того, Замин представил нищую старуху и лающую на нее собаку,
а Петин передразнил Санковскую [Санковская Екатерина Александровна (1816—1872) — прима-балерина московского балета.] и особенно живо представил,
как она выражает ужас, и сделал это
так,
как будто бы этот ужас внушал ему черноватый господин: подлетит к нему, ужаснется, закроет лицо руками и убежит от него,
так что тот даже обиделся и, выйдя в коридор, весь вечер до самого ужина сидел там и курил.
— Чем же дурно? — спросил полковник, удивленный этим замечанием сына. —
Так же,
как и у других. Я еще больше даю, супротив других, и месячины, и привара,
а мужики едят свое, не мое.
— Я не знаю,
как у других едят и чье едят мужики — свое или наше, — возразил Павел, — но знаю только, что все эти люди работают на пользу вашу и мою,
а потому вот в чем дело: вы были
так милостивы ко мне, что подарили мне пятьсот рублей; я желаю, чтобы двести пятьдесят рублей были употреблены на улучшение пищи в нынешнем году,
а остальные двести пятьдесят — в следующем,
а потом уж я из своих трудов буду высылать каждый год по двести пятидесяти рублей, — иначе я с ума сойду от мысли, что человек, работавший на меня —
как лошадь, — целый день, не имеет возможности съесть куска говядины, и потому прошу вас завтрашний же день велеть купить говядины для всех.
— И ты думаешь, что они будут благодарны тебе за то?
Как же, жди! Полебезят немного в глаза,
а за глаза все-таки станут бранить и жаловаться.
— Батюшка, вы подарили мне эти деньги, и я их мог профрантить, прокутить,
а я хочу их издержать
таким образом, и вы, я полагаю, в этом случае не имеете уж права останавливать меня! Вот вам деньги-с! — прибавил он и, проворно сходя в свою комнату, принес оттуда двести пятьдесят рублей и подал было их отцу. — Прошу вас, сейчас же на них распорядиться,
как я вас просил!
— Добрый ты у меня будешь, добрый. Это хорошо! — произнес старик. —
А вот богу
так мало молишься, мало —
как это можно: ни вставши поутру, ни ложась спать, лба не перекрестишь!
Когда трезв,
так напротив весьма вежлив и приветлив; ну,
а как выпьет,
так занесет немного…
«Нет, говорю, ваше превосходительство, это не
так; я сам чрез эту гору переходил!» — «Где, говорит, вам переходить; может быть, как-нибудь пьяный перевалились через нее!» Я говорю: «Ваше превосходительство, я двадцать лет здесь живу, и меня, благодаря бога, никто еще пьяным не видал;
а вас —
так, говорю, слыхивал,
как с праздника из Кузьминок, на руки подобрав, в коляску положили!» Засмеялся…
— У меня написана басня-с, — продолжал он, исключительно уже обращаясь к нему, — что одного лацароне [Лацароне (итальян.) — нищий, босяк.] подкупили в Риме англичанина убить; он раз встречает его ночью в глухом переулке и говорит ему: «Послушай, я взял деньги, чтобы тебя убить, но завтра день святого Амвросия,
а патер наш мне на исповеди строго запретил людей под праздник резать,
а потому будь
так добр, зарежься сам,
а ножик у меня вострый, не намает уж никак!..» Ну,
как вы думаете — наш мужик русский побоялся ли бы патера, или нет?..
— Ужасно
как трудно нам, духовенству, с ним разговаривать, — начал он, — во многих случаях доносить бы на него следовало!.. Теперь-то еще несколько поунялся,
а прежде, бывало, сядет на маленькую лошаденку,
а мужикам и бабам велит платки под ноги этой лошаденке кидать; сначала и не понимали, что
такое это он чудит; после уж только раскусили, что это он патриарха, что ли, из себя представляет.
Александр Иванович зачитал: в дикции его было много декламации, но
такой умной, благородной, исполненной
такого искреннего неподдельного огня, что — дай бог, чтобы она всегда оставалась на сцене!.. Произносимые стихи показались Павлу верхом благозвучия; слова Федры дышали
такою неудержимою страстью,
а Ипполит —
как он был в каждом слове своем, в каждом движении, благороден, целомудрен!
Такой высокой сценической игры герой мой никогда еще не видывал.
—
А то знаете еще что, — продолжала она, расходившись, — у папаши работал плотник и
какой ведь неосторожный народ! — рубил да топором себе все четыре пальца и отрубил;
так и валяются пальцы-то в песке! Я сама видела.
А m-lle Прыхина, молча подавшая при его приходе ему руку, во все это время смотрела на него с
таким выражением, которым
как бы ясно говорила: «О, голубчик! Знаю я тебя; знаю, зачем ты сюда приехал!»
— Ну,
так я, ангел мой, поеду домой, — сказал полковник тем же тихим голосом жене. — Вообразите,
какое положение, — обратился он снова к Павлу, уже почти шепотом, — дяденька, вы изволите видеть, каков; наверху княгиня тоже больна, с постели не поднимается; наконец у нас у самих ребенок в кори;
так что мы целый день — то я дома,
а Мари здесь, то я здесь,
а Мари дома… Она сама-то измучилась; за нее опасаюсь, на что она похожа стала…
А посмотришь,
так вся их жизнь есть не что иное,
как удовлетворение потребностям тела и лицемерное исполнение разных обрядов и обычаев», — думал он, и ему вдруг нестерпимо захотелось пересоздать людские общества, сделать жизнь людей искренней, приятней, разумней.
Но
как — он и сам не мог придумать, и наконец в голове его поднялась
такая кутерьма: мысль за мыслью переходила, ощущение за ощущением, и все это связи даже никакой логической не имело между собою;
а на сердце по-прежнему оставалось какое-то неприятное и тяжелое чувство.
— Что ж
такое? — отвечал ему Иван грубоватым голосом и
как будто бы желая тем сказать: «
А сам разве лучше меня делаешь?»