Неточные совпадения
Я знал ее походку, чувствовал шелест ее платья, и потом, когда мы, кончив занятия, входили
в гостиную, — если не было ее там, мной овладевала невыносимая тоска: я садился, задумывался и ни
слова не говорил; но она входила, и я оживал, делался вдруг весел, болтлив.
Тот не пошевелился и ни
слова не сказал; меня и Лидию Николаевну она по обыкновению не заметила. Лида вышла, наконец,
в залу, я тоже последовал за нею, благословляя
в душе приезд Пионовой. Когда я вошел, Лидия сидела на небольшом диване, задумавшись. Увидев меня, она улыбнулась и проговорила...
В гостиной я застал странную сцену: у Марьи Виссарионовны были на глазах слезы; Пионова, только что переставшая говорить, обмахивала себя платком; Иван Кузьмич был краснее, чем всегда; Лидия Николаевна сидела вдали и как будто похудела
в несколько минут. Я раскланялся. Леонид подвез меня к моей квартире. Во всю дорогу он ни
слова не проговорил и только, когда я вышел из саней, спросил меня...
— Не знаю, Лидия Николаевна, — начал я, — с чего вы предполагаете
в Курдюмове прекрасное сердце! По-моему, он человек светский, то есть человек внешних достоинств. Приезжая к вам, он насилует себя; ему нужен иной круг, ему неловко
в вашей маленькой гостиной, и всем этим, вы, конечно, понимаете, он жертвует не для Ивана Кузьмича, на которого не обращает никакого внимания, и не для Надины, от которой отыгрывается
словами, а для вас.
Надобно сказать, что когда разговор касался любви и вообще чувств, то она заговаривалась. Вначале
в ее
словах был еще некоторый смысл, но потом, чем более хотела она высказаться, чем более желала выразить свои мысли, тем больше начинала нести вздор, так что уж и сама себя, вероятно, переставала понимать.
— К чему тут тратить много
слов, Лидия Николаевна; вы влюблены
в него, и этого довольно, — проговорил я с досадой.
Проговоря эти
слова, я вышел из кабинета, решившись совсем уйти, но сделать этого был не
в состоянии, а прошел
в гостиную и сел, ожидая, что Лида меня вернет. Прошло несколько минут; я превратился весь
в слух. Лида меня не звала, но я слышал, что она рыдала. Я не выдержал и снова вошел
в кабинет.
При последних
словах я нарочно смотрел Лиде
в глаза, но и тени притворства не было
в кротком выражении ее лица.
Вообще он был как-то странен и чрезвычайно грустен. Об Лидии Николаевне не сказал ни
слова, как будто бы не получал моего письма, а я не успел и не решился заговорить об ней. Мне не спалось, из кабинета слышался легкий шум, я встал потихоньку и заглянул
в замочную скважину. Ночь была лунная. Леонид сидел у стола и что-то такое, кажется, писал впотьмах карандашом.
Я позвал горничных женщин и с помощью их вынес бесчувственную Марью Виссарионовну; Пионову тоже вывели
в двои руки. Пришел священник, Леонид очень долго исповедовался, причастился и ни
слова уже потом не говорил. Приехали медики, но было бесполезно: он умер.
Лида все ему простила и
в продолжение трех месяцев была его сиделкой,
в полном значении этого
слова.
В продолжение этих
слов старуха кивала утвердительно головой, да и прочие, кажется, все безусловно соглашались. Я не вытерпел.
Райский пришел к себе и начал с того, что списал письмо Веры
слово в слово в свою программу, как материал для характеристики. Потом он погрузился в глубокое раздумье, не о том, что она писала о нем самом: он не обиделся ее строгими отзывами и сравнением его с какой-то влюбчивой Дашенькой. «Что она смыслит в художественной натуре!» — подумал он.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит
слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди
в чертог ко мне златой!..
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет.
В одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу. Как сурова! // Его не видят, с ним ни
слова; // У! как теперь окружена // Крещенским холодом она! // Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! // На сем лице лишь гнева след…
«Я?» — «Да, Татьяны именины //
В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих
словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще
в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное
слово //
В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Сажают прямо против Тани, // И, утренней луны бледней // И трепетней гонимой лани, // Она темнеющих очей // Не подымает: пышет бурно //
В ней страстный жар; ей душно, дурно; // Она приветствий двух друзей // Не слышит, слезы из очей // Хотят уж капать; уж готова // Бедняжка
в обморок упасть; // Но воля и рассудка власть // Превозмогли. Она два
слова // Сквозь зубы молвила тишком // И усидела за столом.