Неточные совпадения
Встретившийся им кавалергардский офицер, приложив руку к золотой каске своей и слегка мотнув головой, назвал
этого господина: — «Здравствуйте, барон Мингер!» — «Bonjour!» [Добрый
день! (франц.).], — отвечал тот
с несколько немецким акцентом.
Едучи в настоящем случае
с железной дороги и взглядывая по временам сквозь каретное стекло на мелькающие перед глазами дома, князь вдруг припомнил лондонскую улицу, по которой он в такой же ненастный
день ехал на станцию железной дороги, чтобы уехать совсем из Лондона. Хорошо ли, худо ли он поступил в
этом случае, князь до сих пор не мог себе дать отчета в том, но только поступить таким образом заставляли его все его физические и нравственные инстинкты.
Госпожа Жиглинская долго после
этого ни о чем подобном не говорила
с дочерью и допекала ее только тем, что
дня по два у них не было ни обеда, ни чаю; хотя госпожа Жиглинская и могла бы все
это иметь, если бы продала какие-нибудь свои брошки и сережки, но она их не продавала.
— Но
дело не в том-с. Перехожу теперь к главному, — продолжала Елена, — мы обыкновенно наши письма, наши разговоры чаще всего начинаем
с того, что нас радует или сердит, — словом,
с того, что в нас в известный момент сильней другого живет, — согласны вы
с этим?
Дело в том, что, как князь ни старался представить из себя материалиста, но, в сущности, он был больше идеалист, и хоть по своим убеждениям твердо был уверен, что одних только нравственных отношений между двумя любящимися полами не может и не должно существовать, и хоть вместе
с тем знал даже, что и Елена точно так же
это понимает, но сказать ей о том прямо у него никак не хватало духу, и ему казалось, что он все-таки оскорбит и унизит ее
этим.
— Нет-с, я не к тому
это сказал, — начал он
с чувством какого-то даже оскорбленного достоинства, — а говорю потому, что мать мне прямо сказала: «Я, говорит,
дело с князем затею, потому что он не обеспечивает моей дочери!»
День этот был
день рождения княгини, и она
с детства еще привыкла
этот день весело встречать и весело проводить, а потому поутру вошла в кабинет мужа
с улыбающимся лицом и, поцеловав его, спросила, будет ли он сегодня обедать дома.
С ним произошел такого рода случай: он уехал из дому
с невыносимой жалостью к жене. «Я отнял у
этой женщины все, все и не дал ей взамен ничего, даже двух часов в
день ее рождения!» — говорил он сам себе.
С этим чувством пришел он в Роше-де-Канкаль, куда каждодневно приходила из училища и Елена и где обыкновенно они обедали и оставались затем целый
день. По своей подвижной натуре князь не удержался и рассказал Елене свою сцену
с женой. Та выслушала его весьма внимательно.
— Если в
этом только, то пускай приезжает, я глаз моих не покажу. Что, в самом
деле, мне, старухе,
с вами, молодыми людьми, делать, о чем разговаривать?
— А тем, что… ну, решился провести
этот день с женой. И скажи прямо, серьезно, как вон русские самодуры говорят: «Хочу, мол, так и сделаю, а ты моему нраву не препятствуй!». Досадно бы, конечно, было, но я бы покорилась; а то приехал, сначала хитрить стал, а потом, когда отпустили, так обрадовался, как школьник, и убежал.
«
Этот Петербург, товарищи мои по службе, даже комнаты и мебель, словом, все, что напоминает мне моего богоподобного Михайла Борисовича, все
это еще более раскрывает раны сердца моего», — заключал барон свое письмо, на каковое князь в тот же
день послал ему телеграфическую депешу, которою уведомлял барона, что он ждет его
с распростертыми объятиями и что для него уже готово помещение, именно в том самом флигеле, где и князь жил.
Ей казалось, что он тогда, по необходимости, будет больше бывать дома и не станет каждый
день скакать в Москву для свидания
с предметом своей страсти, а таким образом мало-помалу и забудет Елену; но, по переезде на дачу, князь продолжал не бывать дома, —
это уже начинало княгиню удивлять и беспокоить, и тут вдруг она узнает, что Елена не только что не в Москве, но даже у них под боком живет: явно, что князь просто возит ее за собой.
Будь князь понастойчивей, он, может быть, успел бы втолковать ей и привить свои убеждения, или, по крайней мере, она стала бы притворяться, что
разделяет их; но князь, как и
с большей частью молодых людей
это бывает, сразу же разочаровался в своей супруге, отвернулся от нее умственно и не стал ни слова
с ней говорить о том, что составляло его суть, так что
с этой стороны княгиня почти не знала его и видела только, что он знакомится
с какими-то странными людьми и бог знает какие иногда странные вещи говорит.
В
этот же самый
день князь ехал
с другом своим бароном в Москву осматривать ее древности, а потом обедать в Троицкий трактир. Елена на
этот раз
с охотой отпустила его от себя, так как все, что он делал для мысли или для какой-нибудь образовательной цели, она всегда
с удовольствием разрешала ему; а тут он ехал просвещать своего друга историческими древностями.
По странному стечению обстоятельств, барон в
эти минуты думал почти то же самое, что и княгиня: в начале своего прибытия в Москву барон, кажется, вовсе не шутя рассчитывал составить себе партию
с какой-нибудь купеческой дочкой, потому что, кроме как бы мимолетного вопроса князю о московском купечестве, он на другой
день своего приезда ни
с того ни
с сего обратился
с разговором к работавшему в большом саду садовнику.
— Да, припоминаю
эту минуту, — начал он опять
с грустным видом, — когда вас повезли венчать, не дай бог перенести никому того, что я перенес в тот
день!
В самый
день именин княгиня, одетая в нарядное белое платье, отправилась в коляске в католическую церковь для выслушания обедни и проповеди. Барон, во фраке и белом галстуке, тоже поехал вместе
с ней. Князь видел
это из окна своего кабинета и только грустно усмехнулся. По случаю приглашения, которое он накануне сделал Елене, чтобы она пришла к ним на вечер, у него опять
с ней вышел маленький спор.
После недавнего своего объяснения
с Елизаветой Петровной, возымев некоторую надежду в самом
деле получить
с нее тысячу рублей, если только князь ей даст на внука или внучку тридцать тысяч рублей серебром, Елпидифор Мартыныч решился не покидать
этой возможности и теперь именно снова ехал к Анне Юрьевне, чтобы науськать ту в
этом отношении.
— Но ты только выслушай меня… выслушай несколько моих слов!.. — произнесла Елизавета Петровна вкрадчивым голосом. — Я, как мать, буду говорить
с тобою совершенно откровенно: ты любишь князя, — прекрасно!.. Он что-то такое дурно поступил против тебя, рассердил тебя, — прекрасно! Но дай пройти
этому хоть один
день, обсуди все
это хорошенько, и ты увидишь, что тебе многое в ином свете представится! Я сама любила и знаю по опыту, что все потом иначе представляется.
Елена пошла, но, дойдя до конца Каменки, она снова до такой степени утомилась, что почти упала на траву; а
день между тем был теплый, ясный; перед глазами у ней весело зеленели деревья, красиво и покойно располагались по небу золотистые облачка, —
этот контраст
с душевным настроением Елены еще более терзал ее.
«Я, мой дорогой Грегуар, без вины виновата перед вами, но, клянусь богом,
эту вину заставила меня сделать любовь же моя к вам, которая нисколько не уменьшилась в душе моей
с того
дня, как я отдала вам мое сердце и руку.
Все
эти подозрения и намеки, высказанные маленьким обществом Григоровых барону, имели некоторое основание в действительности: у него в самом
деле кое-что начиналось
с Анной Юрьевной; после того неприятного ужина в Немецком клубе барон дал себе слово не ухаживать больше за княгиней; он так же хорошо, как и она, понял, что князь начудил все из ревности, а потому подвергать себя по
этому поводу новым неприятностям барон вовсе не желал, тем более, что черт знает из-за чего и переносить все
это было, так как он далеко не был уверен, что когда-нибудь увенчаются успехом его искания перед княгиней; но в то же время переменить
с ней сразу тактику и начать обращаться холодно и церемонно барону не хотелось, потому что
это прямо значило показать себя в глазах ее трусом, чего он тоже не желал.
— Скажите, когда бывают влюблены и им отвечают взаимно, то пишут такие письма? — проговорил барон и, вынув из своего бумажника маленькую записочку, подал ее Анне Юрьевне. Письмо
это было от княгини, писанное два
дня тому назад и следующего содержания: «Вы просите у меня „Московских ведомостей“ [«Московские ведомости» — газета, издававшаяся
с 1756 года. В 1863 году была арендована реакционерами М.Н.Катковым и П.М.Леонтьевым.], извините, я изорвала их на папильотки, а потому можете сегодня сидеть без газет!»
— Пишут во всяком!.. — проговорила Анна Юрьевна, и при
этом ей невольно пришла в голову мысль: «Княгиня, в самом
деле, может быть, такая еще простушка в жизни, что до сих пор не позволила барону приблизиться к себе, да, пожалуй, и совсем не позволит», и вместе
с тем Анне Юрьевне кинулось в глаза одно, по-видимому, очень неважное обстоятельство, но которое, тем не менее, она заметила.
— Ни за что на свете, ни за что! Чтобы связать себя
с кем-нибудь — никогда!.. — воскликнула Анна Юрьевна и таким решительным голосом, что барон сразу понял, что она в самом
деле искренно не желает ни за кого выйти замуж, но чтобы она не хотела вступить
с ним в какие-либо другие, не столь прочные отношения, —
это было для него еще под сомнением.
Раз, часу в первом
дня, Анна Юрьевна сидела в своем будуаре почти в костюме молодой: на ней был голубой капот, маленький утренний чепчик; лицо ее было явно набелено и подрумянено. Анна Юрьевна, впрочем, и сама не скрывала
этого и во всеуслышание говорила, что если бы не было на свете куаферов и косметиков, то женщинам ее лет на божий свет нельзя было бы показываться. Барон тоже сидел
с ней; он был в совершенно домашнем костюме, без галстука, в туфлях вместо сапог и в серой,
с красными оторочками, жакетке.
Он обыкновенно целые
дни ездил в моднейшем, но глупейшем фаэтоне по Москве то
с визитами, то обедать к кому-нибудь, то в театр, то на гулянье, и всюду и везде без умолку болтал, и не то чтобы при
этом что-нибудь выдумывал или лгал, — нисколько: ум и воображение Николя были слишком слабы для того, но он только, кстати ли
это было или некстати, рассказывал всем все, что он увидит или услышит.
— В том, что я
с этой статьей совершенно согласен: нельзя же, в самом
деле, девушек, подобных Елене, держать начальницами учебных заведений.
— Никакого тут яду нет. Не так бы к
этим господам следовало писать! — возразила Анна Юрьевна
с неудовольствием, однако написанное прежде ею письмо изорвала, а продиктованное бароном запечатала и отправила. Барон вообще,
день ото
дня, все больше и больше начинал иметь на нее влияние, и
это, по преимуществу, происходило оттого, что он казался Анне Юрьевне очень умным человеком.
Елизавета Петровна, в самом
деле, перед тем только била и таскала Марфушу за волосы по всем почти комнатам, так что сама даже утомилась и бросилась после того на постель; а добродушная Марфуша полагала, что
это так и быть должно, потому что очень считала себя виноватою, расстроив барыню
с барышней своей болтовней.
— Совсем!.. Говорит, что не хочет, чтобы я ею торговала. Я пуще подбивала ее на
это… Жаль, видно, стало куска хлеба матери, и
с чем теперь я осталась?.. Нищая совсем! Пока вот вы не стали помогать нам,
дня по два сидели не евши в нетопленных комнатах, да еще жалованье ее тогда было у меня, а теперь что? Уж как милостыни буду просить у вас, не оставьте вы меня, несчастную!
— Да-с, прекрасно!.. — возразила ему
с запальчивостью Елена. —
Это было бы очень хорошо, если бы вы весь ваш доход
делили между бедными, и я
с удовольствием бы взяла из них следующую мне часть; но быть в
этом случае приятным исключением я не желаю, и тем более, что я нисколько не нуждалась в ваших деньгах: я имела свои средства!
Здесь он прежде всего написал княгине записку: «По разного рода
делам моим, я не мог до сего времени быть у вас; но если вы позволите мне сегодняшний
день явиться к вам в качестве вашего партнера, то я исполнил бы
это с величайшим удовольствием».
Г-жа Петицкая, в самом
деле, знала про Николя кой-какие подробности: года три тому назад она жила на даче в парке, на одном дворе
с француженкой m-lle Пижон, тайною страстью m-r Оглоблина, и при
этом слышала, что он очень много тратит на нее денег.
— Вот уж
это, по-моему, глупо! — сказала Елизавета Петровна. —
С бедных не взять — другое
дело, а
с богатых — что их жалеть!
— Изволь, спросим! — согласился князь и вследствие
этого разговора в тот же
день нарочно заехал к Миклакову и, рассказав ему все, убедительно просил его вразумить Елену, так что Миклаков явился к ней предуведомленный и
с заметно насмешливой улыбкой на губах. Одет он был при
этом так франтовато, что Елена, несмотря на свое слабое здоровье и то, что ее занимал совершенно другой предмет, тотчас же заметила
это и, подавая ему руку, воскликнула...
—
С удовольствием,
с удовольствием! — сказала Елизавета Петровна совершенно уже смело и
с некоторою даже важностью. — Я-то
это дело очень хорошо знаю… Слава тебе, боже: у меня самой трое детей было.
— Можно
это! — протянул старец, и в его почти омертвелом лице на мгновение блеснул луч какого-то удовольствия: он сразу же тут сообразил, что от
этого дела рублей
с полсотни наживет.
— От ваших, от ваших! — успокоила его Елизавета Петровна и затем, оставив ему адрес Елены, отправилась, наконец, домой. Всем
этим днем и тем, что случилось
с ней, Елизавета Петровна была очень довольна.
С этим намерением княгиня пробыла весь
день и
с этим же намерением приняла Миклакова; но его расстроенный вид, его печаль и отчаяние, когда она сказала ему свое решение, сильно поколебали ее решимость: она уже готова была сказать ему, что она, пожалуй, и не поедет, однако, произнести
эти слова ей было невыносимо стыдно, и она сочла за лучшее промолчать.
И
с этими словами Елпидифор Мартыныч встряхнул перед глазами своих слушателей в самом
деле дорогую бобровую шапку Оглоблина и вместе
с тем очень хорошо заметил, что рассказом своим нисколько не заинтересовал ни князя, ни Елену; а потому, полагая, что, по общей слабости влюбленных, они снова желают поскорее остаться вдвоем, он не преминул тотчас же прекратить свое каляканье и уехать.
Он в самом
деле был поставлен в довольно затруднительное положение: по своему уму-разуму и по опытам своей жизни он полагал, что если любимая женщина грустит, капризничает, недовольна вами, то стоит только дать ей денег, и она сейчас успокоится; но в г-же Петицкой он встретил совершенно противуположное явление: сблизясь
с ней довольно скоро после их первого знакомства, он, видя ее небогатую жизнь, предложил было ей пятьсот рублей, но она отвергнула
это с негодованием.
Елпидифор Мартыныч чмокнул только на
это губами и уехал от княгини
с твердою решимостью никогда ей больше ничего не рассказывать. Та же, оставшись одна, принялась рассуждать о своей приятельнице: более всего княгиню удивляло то, что неужели же Петицкая в самом
деле полюбила Оглоблина, и если не полюбила, то что же заставило ее быть благосклонною к нему?
— За деньгами
дело не станет: князь
с удовольствием даст на
это княгине денег.
— Все
это очень хорошо-с! — возражал Миклаков. — Но
это дело, нисколько до меня не касающееся.
Положение ее, в самом
деле, было некрасивое: после несчастной истории
с Николя Оглоблиным она просто боялась показаться на божий свет из опасения, что все об
этом знают, и вместе
с тем она очень хорошо понимала, что в целой Москве, между всеми ее знакомыми, одна только княгиня все ей простит, что бы про нее ни услышала, и не даст, наконец, ей умереть
с голоду, чего г-жа Петицкая тоже опасалась, так как последнее время прожилась окончательно.
— А, покойней… Ну, того мужчину нельзя поздравить
с большим уважением от женщины, если она какие-нибудь пошлости и малодушие его встречает равнодушно, — тут уж настоящее презрение, и не на словах только, а на самом
деле; а когда сердятся, так
это еще ничего, — значит, любят и ценят! — проговорила Елена.
Князь,
с своей стороны, тоже при
этом невольно подумал, что если бы Елена в самом
деле питала к нему такое презрение, то зачем же бы она стала насиловать себя и не бросила его совершенно. Не из-за куска же хлеба делает она
это: зная Елену, князь никак не мог допустить того.
— Говорил я
это ей, предостерегал ее! — произнес Елпидифор Мартыныч, немного струсивший, что не испортил ли он всего
дела таким откровенным объяснением
с князем; его, впрочем, в
этом случае очень торопила и подзадоривала Елизавета Петровна, пристававшая к нему при каждом почти свидании, чтоб он поговорил и посоветовал князю дать ей денег.
— В том-то и дело-с! — воскликнул князь. — Что вам позволялось быть патриотами, а нам нет… ставилось даже
это в подлость.