Неточные совпадения
Клим тотчас догадался, что нуль —
это кругленький, скучный братишка, смешно похожий на отца.
С того
дня он стал называть брата Желтый Ноль, хотя Дмитрий был розовощекий, голубоглазый.
Бабушку никто не любил. Клим, видя
это, догадался, что он неплохо сделает, показывая, что только он любит одинокую старуху. Он охотно слушал ее рассказы о таинственном доме. Но в
день своего рождения бабушка повела Клима гулять и в одной из улиц города, в глубине большого двора, указала ему неуклюжее, серое, ветхое здание в пять окон, разделенных тремя колоннами,
с развалившимся крыльцом,
с мезонином в два окна.
Это нельзя было понять, тем более нельзя, что в первый же
день знакомства Борис поссорился
с Туробоевым, а через несколько
дней они жестоко, до слез и крови, подрались.
Тут пришел Варавка, за ним явился Настоящий Старик, начали спорить, и Клим еще раз услышал не мало такого, что укрепило его в праве и необходимости выдумывать себя, а вместе
с этим вызвало в нем интерес к Дронову, — интерес, похожий на ревность. На другой же
день он спросил Ивана...
Дня три после
этого Дронов ходил
с шишкой на лбу, над левым глазом.
Когда дедушка, отец и брат, простившийся
с Климом грубо и враждебно, уехали, дом не опустел от
этого, но через несколько
дней Клим вспомнил неверующие слова, сказанные на реке, когда тонул Борис Варавка...
Но почти всегда, вслед за
этим, Клим недоуменно,
с досадой, близкой злому унынию, вспоминал о Лидии, которая не умеет или не хочет видеть его таким, как видят другие. Она
днями и неделями как будто даже и совсем не видела его, точно он для нее бесплотен, бесцветен, не существует. Вырастая, она становилась все более странной и трудной девочкой. Варавка, улыбаясь в лисью бороду большой, красной улыбкой, говорил...
—
Этому вопросу нет места, Иван.
Это — неизбежное столкновение двух привычек мыслить о мире. Привычки
эти издревле
с нами и совершенно непримиримы, они всегда будут
разделять людей на идеалистов и материалистов. Кто прав? Материализм — проще, практичнее и оптимистичней, идеализм — красив, но бесплоден. Он — аристократичен, требовательней к человеку. Во всех системах мышления о мире скрыты, более или менее искусно, элементы пессимизма; в идеализме их больше, чем в системе, противостоящей ему.
Потом для Клима наступили
дни, когда он, после свиданий
с Маргаритой, чувствовал себя настолько опустошенным, отупевшим, что
это пугало его; тогда он принуждал себя идти к источникам мудрости, к Томилину или во флигель.
Пролежав в комнате Клима четверо суток, на пятые Макаров начал просить, чтоб его отвезли домой.
Эти дни, полные тяжелых и тревожных впечатлений, Клим прожил очень трудно. В первый же
день утром, зайдя к больному, он застал там Лидию, — глаза у нее были красные, нехорошо блестели, разглядывая серое, измученное лицо Макарова
с провалившимися глазами; губы его, потемнев, сухо шептали что-то, иногда он вскрикивал и скрипел зубами, оскаливая их.
Клим вышел на улицу, и ему стало грустно. Забавные друзья Макарова, должно быть, крепко любят его, и жить
с ними — уютно, просто. Простота их заставила его вспомнить о Маргарите — вот у кого он хорошо отдохнул бы от нелепых тревог
этих дней. И, задумавшись о ней, он вдруг почувствовал, что
эта девушка незаметно выросла в глазах его, но выросла где-то в стороне от Лидии и не затемняя ее.
Она ушла, прежде чем он успел ответить ей. Конечно, она шутила,
это Клим видел по лицу ее. Но и в форме шутки ее слова взволновали его. Откуда, из каких наблюдений могла родиться у нее такая оскорбительная мысль? Клим долго, напряженно искал в себе: являлось ли у него сожаление, о котором догадывается Лидия? Не нашел и решил объясниться
с нею. Но в течение двух
дней он не выбрал времени для объяснения, а на третий пошел к Макарову, отягченный намерением, не совсем ясным ему.
Брезгливо вздрогнув, Клим соскочил
с кровати. Простота
этой девушки и раньше изредка воспринималась им как бесстыдство и нечистоплотность, но он мирился
с этим. А теперь ушел от Маргариты
с чувством острой неприязни к ней и осуждая себя за
этот бесполезный для него визит. Был рад, что через
день уедет в Петербург. Варавка уговорил его поступить в институт инженеров и устроил все, что было необходимо, чтоб Клима приняли.
Затем он вспомнил, что в кармане его лежит письмо матери, полученное
днем; немногословное письмо
это, написанное
с алгебраической точностью, сообщает, что культурные люди обязаны работать, что она хочет открыть в городе музыкальную школу, а Варавка намерен издавать газету и пройти в городские головы. Лидия будет дочерью городского головы. Возможно, что, со временем, он расскажет ей роман
с Нехаевой; об
этом лучше всего рассказать в комическом тоне.
— Я
с детства слышу речи о народе, о необходимости революции, обо всем, что говорится людями для того, чтоб показать себя друг перед другом умнее, чем они есть на самом
деле. Кто… кто
это говорит? Интеллигенция.
— Ты знаешь, — в посте я принуждена была съездить в Саратов, по
делу дяди Якова; очень тяжелая поездка! Я там никого не знаю и попала в плен местным… радикалам, они много напортили мне. Мне ничего не удалось сделать, даже свидания не дали
с Яковом Акимовичем. Сознаюсь, что я не очень настаивала на
этом. Что могла бы я сказать ему?
Он был очень недоволен
этой встречей и самим собою за бесцветность и вялость, которые обнаружил, беседуя
с Дроновым. Механически воспринимая речи его, он старался догадаться: о чем вот уж три
дня таинственно шепчется Лидия
с Алиной и почему они сегодня внезапно уехали на дачу? Телепнева встревожена, она, кажется, плакала, у нее усталые глаза; Лидия, озабоченно ухаживая за нею, сердито покусывает губы.
Клим провел
с этим доктором почти весь
день, показывая ему дачи.
В
этот жаркий
день, когда он, сидя на песке, смотрел, как
с мельницы возвращаются Туробоев, Макаров и между ними Алина, — в голове его вспыхнула утешительная догадка...
Макаров говорил не обидно, каким-то очень убедительным тоном, а Клим смотрел на него
с удивлением: товарищ вдруг явился не тем человеком, каким Самгин знал его до
этой минуты. Несколько
дней тому назад Елизавета Спивак тоже встала пред ним как новый человек. Что
это значит? Макаров был для него человеком, который сконфужен неудачным покушением на самоубийство, скромным студентом, который усердно учится, и смешным юношей, который все еще боится женщин.
Он не забыл о том чувстве,
с которым обнимал ноги Лидии, но помнил
это как сновидение. Не много
дней прошло
с того момента, но он уже не один раз спрашивал себя: что заставило его встать на колени именно пред нею? И
этот вопрос будил в нем сомнения в действительной силе чувства, которым он так возгордился несколько
дней тому назад.
Еще в первые
дни неопределимой болезни Клима Лютов
с невестой, Туробоевым и Лидией уехал на пароходе по Волге
с тем, чтоб побывать на Кавказе и, посетив Крым, вернуться к осени в Москву. Клим отнесся к
этой поездке так равнодушно, что даже подумал...
— Учу я, господин, вполне согласно
с наукой и сочинениями Льва Толстого, ничего вредного в моем поучении не содержится. Все очень просто: мир
этот, наш, весь —
дело рук человеческих; руки наши — умные, а башки — глупые, от
этого и горе жизни.
С этим чувством независимости и устойчивости на другой
день вечером он сидел в комнате Лидии, рассказывая ей тоном легкой иронии обо всем, что видел ночью.
— Зачем говорю? — переспросила она после паузы. — В одной оперетке поют: «Любовь? Что такое — любовь?» Я думаю об
этом с тринадцати лет,
с того
дня, когда впервые почувствовала себя женщиной.
Это было очень оскорбительно. Я не умею думать ни о чем, кроме
этого.
Он сделал
это на следующий
день; тотчас же после завтрака пошел к ней наверх и застал ее одетой к выходу в пальто, шляпке,
с зонтиком в руках, — мелкий дождь лизал стекла окон.
Владимирские пастухи-рожечники,
с аскетическими лицами святых и глазами хищных птиц, превосходно играли на рожках русские песни, а на другой эстраде, против военно-морского павильона, чернобородый красавец Главач дирижировал струнным инструментам своего оркестра странную пьесу, которая называлась в программе «Музыкой небесных сфер».
Эту пьесу Главач играл раза по три в
день, публика очень любила ее, а люди пытливого ума бегали в павильон слушать, как тихая музыка звучит в стальном жерле длинной пушки.
Отказаться от встреч
с Иноковым Клим не решался, потому что
этот мало приятный парень, так же как брат Дмитрий, много знал и мог толково рассказать о кустарных промыслах, рыбоводстве, химической промышленности, судоходном
деле.
Это было полезно Самгину, но речи Инокова всегда несколько понижали его благодушное и умиленное настроение.
Под тяжестью
этой скуки он прожил несколько душных
дней и ночей, негодуя на Варавку и мать: они,
с выставки, уехали в Крым,
это на месяц прикрепило его к дому и городу.
Он вышел в большую комнату, место детских игр в зимние
дни, и долго ходил по ней из угла в угол, думая о том, как легко исчезает из памяти все, кроме того, что тревожит. Где-то живет отец, о котором он никогда не вспоминает, так же, как о брате Дмитрии. А вот о Лидии думается против воли. Было бы не плохо, если б
с нею случилось несчастие, неудачный роман или что-нибудь в
этом роде. Было бы и для нее полезно, если б что-нибудь согнуло ее гордость. Чем она гордится? Не красива. И — не умна.
— Тут уж есть эдакое… неприличное, вроде как о предках и родителях бесстыдный разговор в пьяном виде
с чужими, да-с! А господин Томилин и совсем ужасает меня. Совершенно как дикий черемис, — говорит что-то, а понять невозможно. И на плечах у него как будто не голова, а гнилая и горькая луковица. Робинзон —
это, конечно, паяц, — бог
с ним! А вот бродил тут молодой человек, Иноков, даже у меня был раза два… невозможно вообразить, на какое
дело он способен!
Когда
эти серые люди, неподвижно застыв, слушали Маракуева, в них являлось что-то общее
с летучими мышами: именно так неподвижно и жутко висят вниз головами ослепленные светом
дня крылатые мыши в темных уголках чердаков, в дуплах деревьев.
Незадолго до
этого дня пред Самгиным развернулось поле иных наблюдений. Он заметил, что бархатные глаза Прейса смотрят на него более внимательно, чем смотрели прежде. Его всегда очень интересовал маленький, изящный студент, не похожий на еврея спокойной уверенностью в себе и на юношу солидностью немногословных речей. Хотелось понять: что побуждает сына фабриканта шляп заниматься проповедью марксизма? Иногда Прейс, состязаясь
с Маракуевым и другими народниками в коридорах университета, говорил очень странно...
Он ушел от Прейса, скрыв свое настроение под личиной глубокой задумчивости человека, который только что ознакомился
с мудростью, неведомой ему до
этого дня во всей ее широте и глубине. Прейс очень дружески предложил...
— Знаешь, я
с первых
дней знакомства
с ним чувствовала, что ничего хорошего для меня в
этом не будет. Как все неудачно у меня, Клим, — сказала она, вопросительно и
с удивлением глядя на него. — Очень ушибло меня
это. Спасибо Лиде, что вызвала меня к себе, а то бы я…
Лидия пожала его руку молча. Было неприятно видеть, что глаза Варвары провожают его
с явной радостью. Он ушел, оскорбленный равнодушием Лидии, подозревая в нем что-то искусственное и демонстративное. Ему уже казалось, что он ждал: Париж сделает Лидию более простой, нормальной, и, если даже несколько развратит ее, —
это пошло бы только в пользу ей. Но, видимо, ничего подобного не случилось и она смотрит на него все теми же глазами ночной птицы, которая не умеет жить
днем.
В другой раз он попал на
дело, удивившее его своей анекдотической дикостью. На скамье подсудимых сидели четверо мужиков среднего возраста и носатая старуха
с маленькими глазами, провалившимися глубоко в тряпичное лицо. Люди
эти обвинялись в убийстве женщины, признанной ими ведьмой.
— Кстати, о девочках, — болтал Тагильский, сняв шляпу, обмахивая ею лицо свое. — На
днях я был в компании
с товарищем прокурора — Кучиным, Кичиным? Помните керосиновый скандал
с девицей Ветровой, — сожгла себя в тюрьме, — скандал, из которого пытались сделать историю?
Этому Кичину приписывалось неосторожное обращение
с Ветровой, но, кажется,
это чепуха, он — не ветреник.
— Так, — сказала она, наливая чай. — Да, он не получил телеграмму, он кончил срок больше месяца назад и он немного пошел пешком
с одними этнографы. Есть его письмо, он будет сюда на
эти дни.
Холод сердито щипал лицо. Самгин шел и думал, что, когда Варвара станет его любовницей, для нее наступят не сладкие
дни. Да. Она, вероятно, все уже испытала
с Маракуевым или
с каким-нибудь актером, и
это лишило ее права играть роль невинной, влюбленной девочки. Но так как она все-таки играет
эту роль, то и будет наказана.
— Да-с, — говорил он, — пошли в
дело пистолеты. Слышали вы о тройном самоубийстве в Ямбурге? Студент, курсистка и офицер. Офицер, — повторил он, подчеркнув. — Понимаю
это не как роман, а как романтизм. И — за ними — еще студент в Симферополе тоже пулю в голову себе. На двух концах России…
Затем он снова задумался о петербургском выстреле; что
это: единоличное выступление озлобленного человека, или народники, действительно, решили перейти «от слов к
делу»? Он зевнул
с мыслью, что террор, недопустимый морально, не может иметь и практического значения, как
это обнаружилось двадцать лет тому назад. И, конечно, убийство министра возмутит всех здравомыслящих людей.
— Гляди-ко ты, как разъярился человек, —
с восхищением сказал возница, присев на подножку брички и снимая сапог. —
Это он — правильно! Такое
дело всем надобно делать в одну душу.
— Только, наверное, отвергнете, оттолкнете вы меня, потому что я — человек сомнительный, слабого характера и
с фантазией, а при слабом характере фантазия — отрава и яд, как вы знаете. Нет, погодите, — попросил он, хотя Самгин ни словом, ни жестом не мешал ему говорить. — Я давно хотел сказать вам, — все не решался, а вот на
днях был в театре, на модной
этой пиесе, где показаны заслуженно несчастные люди и бормочут черт знает что, а между ними утешительный старичок врет направо, налево…
Варвара никогда не говорила
с ним в таком тоне; он был уверен, что она смотрит на него все еще так, как смотрела, будучи девицей. Когда же и почему изменился ее взгляд? Он вспомнил, что за несколько недель до
этого дня жена, проводив гостей, устало позевнув, спросила...
Самгин вспомнил отзыв Суслова о его марксизме и подумал, что
этот человек, снедаемый различными болезнями, сам похож на болезнь, которая усиливается, он помолодел, окреп, в его учительском голосе все громче слышны командующие ноты. Вероятно,
с его слов Любаша на
днях сказала...
— Затем выбегает в соседнюю комнату, становится на руки, как молодой негодяй, ходит на руках и сам на себя в низок зеркала смотрит. Но — позвольте! Ему — тридцать четыре года, бородка солидная и даже седые височки. Да-с! Спрашивают… спрашиваю его: «Очень хорошо, Яковлев, а зачем же ты вверх ногами ходил?» — «
Этого, говорит, я вам объяснить не могу, но такая у меня примета и привычка, чтобы после успеха в
деле пожить минуточку вниз головою».
Дверь в квартиру патрона обычно открывала горничная, слащавая старая
дева, а на
этот раз открыл камердинер Зотов, бывший матрос, человек лет пятидесяти, досиня бритый,
с пухлым лицом разъевшегося монаха и недоверчивым взглядом исподлобья.
— Рассуждая революционно, мы, конечно, не боимся действовать противузаконно, как боятся
этого некоторые иные. Но — мы против «вспышкопускательства», — по слову одного товарища, — и против дуэлей
с министрами. Герои на час приятны в романах, а жизнь требует мужественных работников, которые понимали бы, что великое
дело рабочего класса — их кровное, историческое
дело…
После
этого она стала относиться к нему еще нежней и однажды сама, без его вызова, рассказала кратко и бескрасочно, что первый раз была арестована семнадцати лет по
делу «народоправцев», вскоре после того, как он видел ее
с Лютовым.